Шестое чувство. Сборник рассказов

Лишь какой-то размытый, светлый образ, который при малейшем усилии сфокусироваться на нём, сосредоточиться, расплывался, рассыпался и растворялся в пространстве без всякого следа.

Было до того обидно, что на глазах выступали горькие, злые слёзы, которых, разумеется, никто не должен был видеть. Особенно брат… Иначе мне бы сильно влетело, что и случалось уже неоднократно. Но я на него не в обиде. Ни в коем случае. Он, возможно, таким вот образом, пытался закалить меня, сделать сильнее… Тем более, что во всём свете кроме него, у меня никого родных на тот момент уже и не было.

Только мы с ним вдвоём. Совсем одни друг у друга…

Вот брат, находясь со своими приятелями на заднем крылечке наглухо заколоченного пожарного выхода, и угостил меня однажды забористым портишком. Лёха тогда пребывал, судя по всему, в благодушном состоянии духа. Потому что подозвал меня, младшего брата на виду у своих корешей и тех шестёрок, что стояли на стрёме, украдкой дымя сигаретой в кулак, и протянул капроновый стаканчик, в котором плескалась бурая жидкость с отвратительным запахом.

А затем, коротко приказал:

– Пей! Сопротивляться его воле было себе дороже, поэтому я вздохнул, воровато оглянулся по сторонам и, зажмурив глаза, молча выпил под смешки и сдержанное подбадривание Лёхиных приятелей.

И после этого всё! Противоядие было найдено! Буквально через несколько минут я впервые в жизни ощутил небывалую легкость, и даже прелесть бытия вообще и моего личного существования, в частности.

Исчезла ноющая, безысходная тоска и тянущая куда-то вниз, заунывная, нескончаемая песнь проклятой, невидимой птицы, царапающей моё сердце. Можно было больше не мечтать о том, как я поднимусь на третий этаж, вылезу через чердачное окно на крышу и сделаю с неё решающий все проблемы, такой манящий шаг… Мне можно было теперь не умирать!

Я нашёл лекарство от всех недугов, проблем и невероятной сумятицы, которая творилась в моей голове. Никакого уныния, никаких упаднических настроений, никаких крамольных мыслей, никакого стонущего, душевного плача мрачно-угрюмой птицы, живущей внутри меня.

А сели он даже вдруг и раздавался, я уже знал, как заставить её заткнуться.

В то время, пока разносилась по крови эта смердящая, но живительная влага, бодрящая и согревающая одновременно, всё во мне пришло в успокоение и гармонию, которой до этого момента у меня не было никогда в жизни. Я наконец-то примирился с собой и принял себя.