Сезоны Персефоны: по следам Колеса

Миг, другой – и будто не было ничего средь палой листвы и сырого снега.

– Береги прилежно и не используй часто, – найдя Персефону у подножия холма, Эрик вручил ей флягу. Дрогнули пальцы Княгини: непрошено вспомнилась ей прошлая зима, лютый мороз средь заснеженных курганов и одинокий выстрел, которого она не желала, но которому – кто бы знал! – и должно было свершиться.

– Спасибо, – опустив голову, ответила Персефона. – Я бы не смогла… ещё раз.

– Так и не нужно было, – на лицо Эрика мало-помалу возвращалась улыбка.

 – Князь мне приказал лично его проводить, а тебя даже от зрелища избавить.

Не поднимая головы, Персефона выловила средь складок шарфа тонкую цепочку, на которой теперь висел осколок влтавина, подаренный Артемисом. В легендах о метеоритном происхождении минерала обнаружилась изрядная доля научной истины, и теперь Персефона разглядывала каре-зелёный осколок на просвет, пытаясь вообразить себе силу удара небесного тела, обратившую речной песок в стекло.

Того же цвета, что влтавин, были Артемисовы глаза.

***

Нет секрета в том, что для доброй Охоты нужны Князю достойные гончие. Одной из таких и был юный хорватский оборотень, которого Эрик много лет назад одарил новым именем и новой тропой – по правую руку от себя. Платой за честь и доверие стала тайная работа: всякий раз после Дикого гона Артемис исправно прибирал и подчищал последствия неумеренного разгула отдельных представителей обширной княжеской свиты. В особо неприглядных случаях – подчищал свиту от этих самых представителей.

– Не так страшно берега попутать, как их вовсе из виду потерять, – говорил в таких случаях Эрик. – Люди обзывают нас «тёмными силами», а зря. Нашей сутью должна быть не тьма, но сумрак: в сумраке границы зыбки, однако ж, ещё различимы…

Вдохновлённый этими словами, а более того – верой Владыки в него, никчёмного волчонка, укрепил Артемис силу своей воли, которую судьба грызла-грызла, да зубы поломала, и вырос в княжеского охотника, быстрого и меткого, надёжного и молчаливого.

Научился танцевать на изломах границ, убивать изящно и милосердно, а на боль отвечать улыбкой, от которой недругов жуть брала.

Знать бы, скольких ещё таких же – отверженных, потерянных, ненужных – удержал Князь на тонкой грани, в шаге от чёрного мрака? Скольких научил не скалиться, рыча, на всех подряд, ведая укусы как единственную форму выражения любви? Скольких заново перебрал по косточкам, зашив старые раны, и повёл за собой?..