Уезжать и возвращаться

Они смотрели за окно, а там потемнее было, чем с нашей стороны. Пришла проводница. Буркнула едва различимо:

– Билеты!

С женщин тех начала.

– А меня Пётр Тимофеевич сталбыть, – сказал сосед. Представился. – Такое имя дадено при рождении.

Проводница повернулась к нам, молча протянула руку за билетами. Я свой отдал ей, и Пётр Тимофеевич со стариком тоже.

– Свет будет? – спросил у проводницы мой сосед.

Она ушла, будто и не слышала.

– Не в духе женщина, – произнёс Пётр Тимофеевич таким тоном, что я подумал о близком скандале.

Вроде как угроза даже в его голосе угадывалась.

Мотаня, поскрипывая на стрелках, выкатилась со станции. Здесь фонари уже и не попадались. Только светились замёрзшие окна одноэтажных деревянных домов, да фары редких автомобилей позволяли на мгновения увидеть, как в промёрзшем воздухе поднимаются вертикально дымы из печных труб.

– Живёте здесь сталбыть, – сказал мне сосед.

Я неопределённо пожал плечами, чтобы ничего не объяснять. Но от этого сталбыть так просто не отвяжешься.

– В Шелемахе самой? – уточнил он.

– Нет, – односложно ответил я.

– А где ж тогда? – обронил веско.

Ну, точно – как следователь.

– До Октябрьского еду.

– Далеко забрались, – оценил сталбыть.

– А Вы – ближе? – спросил я, чтобы не прослыть молчуном.

– Ближе, да.

Значит, ещё до Октябрьского сойдёт. Оно и к лучшему. Не располагает он к себе. Тяготит. Вот дедок этот молчаливый, что со мною рядом, правильно себя повёл. Молчит и вроде как ни при делах.

Шелемаха закончилась скоро. Взглянув в очередной раз в окно, я не увидел никаких огней, а одну только темноту. Ночь уже наступала. Ранняя зимняя ночь. Я всмотрелся в эту тьму и с трудом различил неширокую светлую полосу снега сразу внизу под окном и за полосой – чёрную стену близко подступающих деревьев. Каждое дерево по отдельности было не разобрать. Говорю же – стена сплошная.

Прошла мимо нас собравшая билеты проводница.

– Это очень значительно – где живёшь и где родился, – сказал сталбыть. – От местности всё зависит.

Женщины по соседству прислушивались, но старательно делали вид, будто разглядывают что-то за окном.

– Я уехал из деревни тридцать год назад сталбыть. Ни разу туда не возвернулся. А помнил завсегда. Там дом. Там всё своё. И родители там схоронены. И вся родня.

– Сиротой уехали? – спросил я необдуманно.

– Отчего это сиротой?

– Ну, уехали.