Отбор женихов для волчицы лунного князя

Полтора десятка волонтёров – женщины в тёмных длинных одеждах с кубышками – сфотографированы на фоне звонницы старинного монастыря. Взгляд жадно скользит по скорбным лицам, но мать я узнаю в первую очередь по росту и одежде, в которой видела её последний раз.

Лёгкий холодок пробегает по спине: Ариан копается в моём прошлом.

Среди вкладок браузера есть и Одноклассники… Любопытство оказывается сильнее здравого смысла и деликатности. Скольжу пальцем по тачпаду, переключаю вкладку.

И оказываюсь лицом к лицу со страницей моей матери.

Запись недельной давности оповещает, что батюшка её церкви благословил рабу божию на присоединение к волонтёрам, которые должны собирать подаяние на восстановление храма.

Проматываю ленту: селфи в автобусе с ещё одной волонтёркой. Селфи в нашем областном монастыре. Селфи на фоне торговых центров, с много подавшими женщинами и мужчинами. Фотографии тех, кто грубо отказался помогать святому делу, и сетования на засилье дьявола. Так похоже на неё…

А наверху – пронизанный истерическими нотками и смайлами пост о божественном испытании: встрече с дочерью-сатанисткой, развратничающей с демоном прямо на глазах честного народа.

О попытках вразумить пропащую, ободряющем шёпоте ангела и дьяволе, наславшем на блудницу глухоту и чёрствость сердца. И совет лучше приобщать деток к святой матери-церкви, запретить телевизор, компьютерные игры и общение с неверующими.

Мне должно быть больно. И неловко. Но такое чувство, что написано не обо мне. Словно не моя мать пишет этот бред.

Комментариев к записи много. Открыв их, улыбаюсь: а некоторые её высмеивают, просят предоставить снимки разврата с демоном или хотя бы фотографию демона.

Снова открываю ленту. Проматываю ниже записей о волонтёрстве: иконы, селфи на фоне храмов, селфи на могиле моего брата, цитаты молитв, поздравления с многочисленными церковными праздниками.

На сердце – пусто. Впору думать, что ритуал Велиславы, отвязывающий меня от рода и прошлого, действует. Не чувствую я себя той запуганной девочкой, что прогибалась под ужесточающиеся религиозные правила матери.

И даже фотография куличей, расставленных на знакомой, ничуть не изменившейся (если не считать более блеклых цветов) кухне, отдаётся лишь едва уловимой грустью.

Никогда не верила в силу ритуалов и инициаций, но смотрю на страницу матери, на её фотографии, на выплеск религиозного рвения, прежде так смущавший меня, а порой сводивший с ума, – и ничего. Словно чужого человека разглядываю.