Шапка и другие рассказы

А какое самочувствие ещё может быть, когда нет ещё двадцати? И где оно вообще? «Тогда пойдём вечерком, подзаработаем!» Я кивнул.

Чистота володиных помыслов у меня не вызывала сомнений: все знали, что он из села и там у него мама, после армии два раза поступал на кафедру. Любой физиономист выставил бы студента Калинина, голубоглазого, светловолосого крепыша в сером костюмчике и рубашке без галстука, застёгнутой на все пуговки, в качестве наглядного пособия «честный юноша без вредных привычек; любит Родину и маму».

Что, где, куда мы с ним пойдём «подзарабатывать», меня не интересовало.

II

Вечером мы встретились с Калинычем, такое у него было прозвище, на трамвайной остановке. Моросил мелкий дождик со снежком, навевая всякие моросящие мысли – о крепких новых ботинках, о недоступных несгибаемых как Луис Корвалан джинсах и синтетических под горло тонких свитерах сиреневой расцветки, как у арабов в общежитии.

«В общем, Саня, там 40 тонн говядины на хладокомбинате, надо разгрузить.

Не гулять едем! По случаю 7 Ноября обещают по 20 рублей каждому, они грузчиков распустили, по домам сидят, праздники. Ну, что, готов?» «Поехали», – сказал я без восклицательного знака и гагаринского энтузиазма, лишь осознав скорое восхождение к толстосумам. 20 рублей!

В шесть вечера мы были на месте.

III

Калиныч поручкался со всеми, я повторил. В бригаде грузчиков вместе со мной было четверо – не считая Василия Ивановича, бригадира, верзилы лет сорока.

Я, вроде как, был самым младшим. В основном это были крепкие низкорослые парни. Двое беседовали, один из них, весёлый в кудряшках, протянул мне руку: «Феликс. Я тебя где-то видел, не?»

Раздали фартуки, длинные, чёрные. Мне с моим ростом он был по колено, остальные же путались, и Володя подвязал их сзади на шее сначала себе, а потом и остальным. Мы ещё посидели немного, а потом зашёл главный.

«Пошли!» – скомандовал он.

Мы двинулись за бригадиром в этих фартуках на разгрузочную рампу, где стоял белоснежный вагон-холодильник.

IV

Когда поехала в сторону дверь вагона, я понял, что за двумя красными купюрами стоял не просто так, а вполне осязаемый и огромный вес: пространство было максимально забито окаменевшими телами коров. Им, полутушам, было решительно всё равно, кто их и где будет переносить – комсомольцы или африканцы, лейбористы или католики.