Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое

Впрочем, на деле он – ещё помедлил; а потом ещё и ещё (он помедлил), наблюдая – как Наташка пытается и тщится получить или даже соблазном извлечь из бедного Евгения хоть какой-нибудь факт помянутой трагедии; «жареный» факт – способный пройтись по её сердечку нарезом; разумеется, все было тщетно (ему ли было не знать), и тогда он предложил:

– Вот что, Крякишев! Пригласи-ка ты ее куда-нибудь в хорошее место немного выпить; вижу, она с тобой охотно пойдет.

Чувство юмора (он называл это чувство самосарказмом) оказалось у него специфическим.

Крякишев (подчёркнутой нелепости его утверждения) изумился, причём – настолько, что и вымолвить ничего не успел, как Цыбин продолжил:

– Приманить её просто: скажи только, что имеешь кое-что о Коротееве и можешь ей рассказать; потом с комфортом оправдаешься: объяснишь, что весь эксклюзив (замечу, что это журналюшное словцо произнесено было им с брезгливостью и не вполне правильно) – исключительно у меня; потом откроешься, что обмануть ее тебя побудили позывы благородно-романтические.

– И что за интерес тебе быть сводником?

– А такой: когда она в ужасе от тебя прочь бросится, вот тогда ты возьми да объяви, что номер моего телефона тебе хорошо известен, и ты готов ей его назвать

– Так это ты сам нацелился на поэтеску? Ну, с неё многого не возьмёшь.

– Пусть она запомнит номер. Постарайся.

– Если не номер, то уж меня она запомнит. Да и выпить необходимо. И сказать можно. А деньги? У меня их, сам понимаешь, никогда нет.

Не задумываясь, Спиныч прошелестел купюрами, и сделка (безо всяких рукопожатий) – была закреплена и даже словно бы созвездием отпечатана на небосклоне: дева, стрелец и т.

Казалось бы, предвещая Апокалипсис из откровения Иоанна Богослова; но – маленькое уточнение: сам Иоанн Богослов назван апостолом любви.

А теперь, читатель, мы оставим оторванную и далекую от народа нищую богему и забудем о ней: теперь нам предстоит дорога (или – если иначе, «дао») Радищева; или – по крайней мере (пока что мы твердо не можем об этом знать) половина его дороги, ведущей на вечную каторгу.

Какой бы предмет ума и чувства разум и сердце сейчас произвести не захотели, но – сейчас этот предмет только этой нашей дороге посвящен будет!

Сочувственник мой и читатель, хотя мнения мои о многих вещах отличны от твоих, но опять повторю: глаза не умеют не видеть, и сердца наши живы – и ты мне друг.