Вдавив в висок ствол авторучки. Последний советский поэт

Как утопленник,

Цветом точно то,

Час в окно смотрю, как примерз.

Проводил вчера журавлиный клин

Да домой вернулся с тоской.

Был бы рядом друг,

Или близких круг —

Ну а так – на кухне пустой.

На столе еда, да початый штоф

Даже рюмочка не бодрит.

Полумрак от штор,

Скатерти узор.

Повседневный, привычный вид.

Проорал куплет – полегчало чуть,

Проорал второй -отлегло,

Отступает муть,

Распирает грудь

Старой песнью той, удалой.

Деды-прадеды, регент с клиросом,

Теперь вместе поют со мной.

Крылья выросли,

Мысли вынесли

Из тоски да вверх над землей.

Докричал – допел про вечерний звон.

Да налил – за предков – до дна.

Им земной поклон.

Да спокойный сон…

Ну а осень – пройдет и она.

Я без похмелия злой по утрам.

Средние пальцы сую зеркалам.

Оттуда смотрит седой мужик.

Еще и помятый.

Это заговор и скандал.

Я по утрам другого встречал.

За эти годы к другому привык.

И мне не понятно

Где потерялся тот, молодой?

Почему и за что такое со мной?

Череп блестит и слепит глаза.

И сердце щиплет…

Нет я не ною, но что за дела?

Мама меня не таким родила.

Злая на скулу сползает слеза.

Тонет в морщине.

Идите вы нафиг! Побреюсь и так.

Меня не обманешь. Я все ж не дурак.

Это подлог. Я не помню кино,

Но видел такое:

Фильм снимают тайком и со мной.

На самом то деле я все молодой.

Съемки закончат и там заодно,

Снова откроют

Мне зеркала, где тот самый герой

Встретится утром по новой со мной

Мне рассмеется, аж зубы блеснут.

Прическу настроит.

И я, окрыленный, пойду по делам

Даря ту улыбку и миру и вам,

И зная, что завтра по новой проснусь.

И встречусь с собою.

Беспородная, рыжая псинка

Отзывалась на прозвище «Рыжик».

Ночевала на складе машинном

Да пыталась всего то лишь выжить.

И любила отца до безумья —

Получала частичку обеда

И скользила легко и бесшумно

Словно тень по отцовскому следу.