Традиции & Авангард. №3 (14) 2022 г.

– Дары не успеваем к сроку сдать.

«А зад всё-таки плоский. В целом ведь полненькая, а зад впуклый. Композиция нарушена», – думает чеканщик и возвращается к экрану.

– Как знаешь. А, я тебе прикол не рассказала… – натянув улыбку, поворачивается она к нему.

– Ого. В Крыму наводнение, – прерывает чеканщик.

Маша не спеша смывает картофельную землю с рук, отключает воду. Он молчит, внимательно пробегая глазами по строчкам.

– У тебя ведь бывшая там до сих пор?

По-прежнему молчит.

– Ну ничего, наверно, не на берегу живут, не затопит, – то ли шутливо, то ли всерьёз говорит она.

Пока он обувается, Маша стоит рядом, прислонившись к стене. Чеканщик прячет взгляд: в конце концов, она ведь не виновата.

Он садится в свой тихий и мягкий «форд» и старается думать о приятном. О предстоящем переезде в другую квартиру, о заказанном по его эскизу дубовом столе, о том, что новый дом не будет хранить отпечатки его старых проблем и сдерживать будущую судьбу в затвердевших оттисках. Как ни старается он мечтать об этом, стены внутреннего дома не выпускают его из воспоминаний.

Чеканщик открывает железную дверь подвала и включает свет. В самом конце обшарпанного коридора, рядом с туалетом, его мастерская. Грязная и пыльная, но он бы не смог работать в другой. Стеклянный шкаф давно просит ревизии, при желании что-то можно продать, другое переплавить, а остальное выбросить. Оттуда же, из центра шкафа, будто приклеенная к стеклу, смотрит на него проклятая гравюра. Мужики прозвали её «Венера Подвальная», по месту происхождения.

И иногда чокались с ней на попойках. Когда у кого-то возникала идея сплавить что-то не по инструкции – гениальное и заведомо провальное, смешать стили, обойти закон формы, поддаться горению души, – его отсылали молиться Венере Подвальной.

История этой гравюры началась три года назад, незадолго до Крымского фестиваля, став символом то ли душевной ущербности, то ли просто глупости. Чеканщик бродил по воспоминаниям, словно привидение, забывшее человеческую жизнь и изучающее её снова и снова.

Несколько дней подряд, без отдыха, в период исступлённого творческого порыва, в этой самой грязной мастерской чеканщик отбивал гравюру. Позади него на закопчённой плите грелась смола, и на столе ярко светила электрическая лампочка. Каждые пять минут он проверял работу, поднося её к самой колбе. И в какой-то момент точный орнамент и тонкая фактура вдохнули в его изделие и душу, и содержание.