Тонечка и Гриша. Книга о любви

На Сахалин!

Командиром пулемётного взвода!

Откладывать новость долее Тонечка не могла, не смела.

И вот одним нервным днём молодые супруги отправились к Катерине сообщать всё разом: и о том, что Гриша – теперь её, Катерины, зять, и что завтра молодые отбывают на Сахалин, на заставу. И что пути назад теперь нет!

– Гриша, вот и Угольная…

– Пойдём, Тосенька. Да не дрожи ты!

– Ой, Гриша, что будет…

Трепеща душой, на подгибающихся ногах, подошли они к Тонечкиному дому, некоторое время маялись у ворот.

Но делать нечего. Зашли, как в прорубь с головой нырнули.

– Мама! Мы с Гришей…

– Тося, дай я объясню. Катерина Павловна, тёща дорогая! Вы поймите, мы с Тоней… поженились мы с Тоней! И всё тут!  Вы, Катерина Павловна… У меня предписание ехать завтра на Сахалин. Вот. И мы с Тоней едем завтра. Всё… вот, всё сказал.

И это-то Тонечка! Тихая Тонечка! Упёрла Катерина руки в бока, гневом сузились глаза её, закричала, чуть не завизжала она:

– Антонина! Ты это что удумала! Верно люди говорят: в тихом омуте черти водятся.

Ну да я тебя поучу! А ты, зятёк незваный-непрошеный, ступай вон!

Да, дорогие читатели, мало кто может явственно, воочию, представить себе тот возмущённый, просто вулканический гнев, который обжигающей лавой обрушился на головы бедных молодых.

Восемнадцатилетней Тонечке и двадцатипятилетнему Грише!

Катерина, в первые секунды оглушённая новостью, мигом оправилась и фурией накинулись на молодожёнов. Кликнула старших сыновей, те вытолкали из дома Гришу, не смевшего сопротивляться разъярённой тёще и шуринам.

Тонечке же досталось ещё страшнее. Мать побила её, велела братьям связать её ремнями и засунуть, рыдающую, под кровать, чтобы одумалась.

Убитый таким немыслимым, непредугаданным поворотом событий, с небес счастья рухнувший прямиком в пучину мрака, Григорий пошёл куда глаза глядят, куда ноги поведут. Что было ему делать, а? Ведь во Владивостоке он чужак! А Беловых тут – целая слобода!

И привели его ноги, оказавшиеся много умнее головы, прямо на вокзал Владивостока.

Там он сел на лавку и стал ожидать возвращения поезда своего тестя, Степана. Поезд прибыл утром.

Измученный Гриша кинулся к Степану и срывающимся голосом, в котором грозили слёзы, поведал, что теперь он, Гриша, ему зять законный: вот, мол, глядите, и бумага есть! И описал всё случившееся и непоправимое!

Степан нахмурился, посуровел. Однако помолчал, подумал. Видно, вспомнил и своё давнее молодое решение.