Между Белой и Черной

К тому времени у меня сложился стандартный набор мальчишеских происшествий. Я и с крыши сарая в бочку с известью летал, в результате чего мои ободранные мягкие ткани долго мазали какой-то вонью, и в бурных киевских послегрозовых потоках сплавлялся по улице, и на дощатых строительных щитах, как на плотах, по котловану, вырытому под фундамент соседнего дома, плавал. Чего-то я не успевал испугаться и за меня боялись только взрослые, чего-то боялся потом, что-то пугало сразу. Но преодолевать страх, в быстрых сумерках карабкаясь наверх на деревянных коротышках, пришлось впервые.

Причем превозмогать не одномоментно – выдохнул, зажмурился!… – а нудно и последовательно, зато с нарастающим наглядным результатом.

Скорее, впрочем, это было не преодоление полного, отчаянного, страха, а неосознанным элементом самовоспитания. Ведь все время оставался перед глазами вариант броситься вниз, ко льду Белой, а там, возможно, легче найти людей. Хотя уже темнело, и с каждой попыткой пробиться наверх второй вариант делался все более бессмысленным.

Может быть, мое поведение и в этой, и в других разномастных рисковых ситуациях, выбранных сознательно или нет, объясняло одно – боязнь сдрейфить. (Чуждое словцо, популярное в предыдущем поколении, употребляю в память о двух уфимских поэтах, один из которых, Александр Павлович Филиппов, написал о другом свои лучшие, а то и единственные настоящие стихи: «Я бы, может быть, и сдрейфил спирта пятый пить глоток – Юрий Федорович Дерфель поддержал под локоток».

) На это словцо меня пытались ловить и взрослые, и мальчишки, когда им хотелось добиться от меня поступка, который их или обогатит, или просто развлечет, или утвердит в своем превосходстве надо мной.

Я не всегда сразу замечал провокацию, но все равно ориентировался не столько на взгляд реальной компании, сколько на кого-то, кто незримо наблюдал за правильностью моих поступков со стороны. Или даже внутри меня. Как девочка в коробе за спиной медведя: высоко сижу, далеко гляжу, все вижу! И этого я боялся поначалу значительно больше, чем непонятной – в применении ко мне! – смерти.

Боязнь несоответствия чему-то заранее данному, принятому в подобной ситуации – наверняка типичный мальчишеский комплекс. Но я-то пишу не о комплексах и прочей психотерапии, а непосредственно о единственных и для меня неповторимых (хотя и повторяющихся всю жизнь) ощущениях и мыслях по их поводу. Да, пожалуй, и о действиях, к которым приводили эти мои внутренние причины.