Эгрегор. Абсолютное зло

Они сошлись в центре квадрата. Позади, за их спинами, установили большие, в дорогих оправах, зеркала, так что они могли видеть себя как бы «целиком», в бесконечной перспективе рекурсивных отражений. Анжелика вплотную прижалась к Борису, так что он ощутил через ткань тепло ее тела, продела свои длинные тонкие пальцы между его пальцами и развела их, скрепленные таким «замковым» соединением руки, на уровень плеч. В стоящем за Анжеликой, зеркале Борис увидел, воспроизведенное ими подобие «витрувианского человека». Сопровождавшие адепты стянули их запястья веревками, свободные концы которых затем привязали к, вставленным в постамент, в человеческий рост, деревянным шестам как бы фиксируя образованную «композицию».

В стороне Борис увидел, облаченного в кроваво-красную мантию, Теодора. Перед ним, на каменной подставке лежал длинный клинок, выдающий себя холодным блеском стали в мерцающем свете факелов. Борис непонимающе, с тревогой, посмотрел на Анжелику. В ее глазах отразилось сострадающее удивление.

– Они тебе не сказали? … – Губы ее были неподвижны, а голос звучал «внутри» Бориса.

– Нет. – Таким же образом «сформировал» свой ответ Борис.

Внезапно, в звучании латинской литургии, он стал различать другие, иной «морфологии», знакомые ему слова. «Магефа» (мор, иврит), «Некама» (месть, иврит), «Ромах» (копье, иврит), Пинхас (Библейское имя), Косби (Библейское имя). Борис вдруг понял, ЧТО должно сейчас произойти.

«И вот некто из сынов Израиля пришел и подвел к братьям своим Мидьянитянку… И увидел это Пинхас, сын Элазара, сына Аарона, священника, и встал он из среды общины, и взял копье в руку свою.

И пошел вслед за Израильтянином в нишу, и пронзил обоих их, Израильтянина и женщину в чрево ее; и прекратился мор среди сынов Израиля». (Числа. 25:6—9).

– Не бойся. Он очень искусен. Все будет хорошо. Только будет больно.

Теодор ритуально медленно подошел сзади к Борису. В зеркале напротив он увидел, как сталь клинка медленно пронзает их «витрувианского человека», спасительно-искусно обходя «жизненно важные органы», но не щадя, проходящие в темноте их тел нервные потоки, превращая ПЛОТЬ в БОЛЬ.

Боль была кричащей, ослепляющей, четко обозначенной границами плоти, вырваться за пределы которых мешала БОЛЬ. И вдруг это пространство боли стало СВЕТОМ. Ему будто открылась некая ниша, измерение, о существовании которого он не подозревал раньше. И это измерение было наполнено СИЛОЙ, которой ему не хватило в высокогорном тибетском монастыре.