Сибирская рождественская книга

Поплакав, как водится, на могиле своего отца и матери и заказав две-три обедни за упокой, он решил вместе с приятелями своими, что сделал все, что было надобно. Не то чтобы у него было злое сердце, а то, что в голове у него ветер ходил. Да и то сказать, кто станет требовать благоразумия от 20-летней головы. Это такое сокровище, которое копится годами и опытами. Да хорошо еще, если родовой капитал имеется. А то без него года проскрипят себе, как колеса под телегой, а опыты – как от стены горох! И в 70 лет остаешься 7-летним ребенком… Ну, ну, не хмурься, Таз-баши, ты знаешь мою привычку идти, останавливаясь.

Так вот, Иван мой принялся хозяйничать. Нечего и говорить, что хозяйство его было – разлюли! Выручит рубль, а убьет два. Благодаря такому хозяйству и добрым приятелям, мой Иван в один прекрасный летний день остался совсем без копейки. Кинулся было он к тому-другому из приятелей, да, на беду, у одного у самого денег нет, а у другого – есть, да в долгах ходят, а третий – ужо подумает. Нашлись и такие молодцы, которые посмеялись ему прямо в глаза. Что тут делать? Побить их, подлецов, сил не хватит; упрашивать – душа не воротится. Можно бы еще рискнуть попробовать счастья у знакомых отца либо воспитателя, да у них с тех пор, как он пустился в разгул, для него были все двери заперты. Оставалось только идти к кому-нибудь в услужение, да и тут беда: добрые люди не возьмут, а к худым самому идти не хочется. Продумал бедняга целую ночь, а ровно ничего не выдумал. Да как и выдумать, когда голова его никогда не работала над такими пустяками. Не то чтобы у него ума не было, а то, что этот ум еще молоко сосал. Решился наконец Иван продать отцовский дом. Хоть и жалко было расставаться с местом своего рождения, да что ж делать, когда не оставалось другого средства. В этих мыслях он лег соснуть, примолвив в ободрение себе: утро вечера мудренее. Не успел он утром протереть глаза, как вдруг дверь настежь и к нему пожаловали гости: полицейский чиновник, да из думы гласный, да еще несколько лиц безгласных. И видится и не верится! А вот когда полицейский чиновник объявил во всеуслышание, что дом купецкого сына Ивана Жемчужина берется за долги под казенный присмотр, так у бедного просто руки опустились. Но закон не потатчик мотыгам, не смотрит ни на слезы, ни на жалобы. У него: прав – так ступай с Богом, а виноват – так милости просим. Крайне невесело было Жемчужину уходить из отцовского дома, особливо когда он надеялся поправить им свое состояние. Да делать нечего.