Объявления заброшенного полустанка

Вот и стояли ещё добротные деревянные дома c подчас богатой резьбой, башенками, витыми перилами, всматриваясь в родной пейзаж чёрными провалами окон, будто всё ещё ожидая возвращения хозяев, которые поправят покосившееся крыльцо, вновь перестелют крышу, подкрасят, подлечат, и будет дом-красавец радостно поскрипывать ступенями, пугать непослушных детей хлопаньем ставен, дымить ароматными поленьями в печи… Но почему-то никто не возвращался.

Проплакав до темноты и окончательно озябнув, Нюта решила пересилить страх и отправиться на другой конец села – к Сане-беде, как называла его Калмычиха.

Девочку пугал этот всегда угрюмый, пропахший перегаром и машинным маслом мужик cо сросшимися бровями. Может, из-за этих бровей, a может, из-за вечно поджатых губ Нюте казалось, что Саня чем-то недоволен и смотрит на каждого будто на врага. Но вместе c тем примешивалось к этому густому сиропу страха пронзительное чувство жалости – у девочки, что почти не видела родительской ласки, рано развился материнский инстинкт, причём не слабее Муркиного.

Как-то, набрав в лесу корзинку черники, Нюра опаздывала домой, понимая, что и так заругает её бабка за неубранный двор. Но разве можно возиться весь день во дворе, когда на просеке ждёт заповедная ягодная полянка? Третьего числа егоза бегала посмотреть, не поспел ли урожай. Проходя мимо берлоги Беды, она увидела брошенные у забора вёдра – и пятна крови, ведущие к рассохшемуся крыльцу. Сама не понимая, что делает, движимая лишь беспокойством за этого страшного сурового мужика, Нюра влетела внутрь, не чувствуя под собой ног.

Саня был мертвецки пьян и спал на тахте. Пол, майка, промятый матрас были покрыты бурыми пятнами. Корка запёкшейся крови делала его лицо похожим на маску из фильма ужасов.

«Дядя Саша, проснитесь, дядя Саша, что c вами?» – Нюта, осмелев от испуга, потрясла спящего за руку. Саня всхрюкнул, замотал головой и c трудом продрал глаза. «Чё-чё, хрен через плечо, поскользнулся я, упал. А что, нельзя? И вообще, пошла отсюда, татарва мелкая», – прохрипела маска.

Девчонка выскочила вон c горящими щеками и слезами, вот-вот готовыми сорваться c ресниц, и, чтобы не разрыдаться, сильно себя ущипнула. Безотказный метод сработал и теперь. Стоя посреди двора этого чужого для неё человека, она переживала абсолютно непонятный ей спектр эмоций. Здесь были боль и обида, едкие, будто кислота, но сквозь них, непреклонно и назло всему, как одуванчик через асфальтовую трещину, пробивался росток нежности.