С тобой и без тебя…

Лучше бы под немца. Кто с Германии вернулся, бают, кормили хозяева хорошо.

– То-то их в Сибирь отправили худеть. Ты такой судьбы себе хотела?

– А что Сибирь? В Сибири тоже люди живут. Налей-ка вот столечко, – она заскорузлым ногтем провела посередине стопки. – Ну, не жмись.

– Не дам, не уговаривай. Там и так мало осталось. Зайдёт кто, а угостить нечем…

– Гришку ждешь. Я ж понимаю, не дура.

– Тю, скаженная! Он мне даром не нужон. Я мужнину похоронку не видела, а ты меня за Гришку сватаешь. Да и стара я уже для этих дел.

– Ой, старуха! Ты ещё родить сможешь, тебе и не дашь сорок. Не то что я. Замучили меня мои мужики, жрать давай, стирка без конца, сил моих нет. Кончится эта тяжкота когда-нибудь, Надь? – Она подняла на подругу полные слёз глаза. – Хочь бы одна девка, всё подмога!

Надя погладила Юрасиху по голове, поправила спадающие на лицо пряди волос.

– Война пять лет как кончилась, люди до сих пор в землянках живут. Всем тяжко. У тебя мужик живой вернулся, трое ребят растут.

Нюра, обхватив голову руками, тихо завыла, покачиваясь из стороны в сторону.

– Ой, подруженька –а-а! Брюхатая я! И драть бабка Настя не берётся. Рожать придётся. И спим-то раз в году…

– Эх, ты, дубина стоеросовая! Почто тогда горькую пьёшь? Андрюшку родишь. Мужики сейчас край как нужны.

– Думаешь, опять малый? – испугалась Юрасиха.

– Не будет у тебя девок, Нюра – не мечтай. Ну, будя ныть! Радоваться надо! Я тебе никогда боле горькой не налью, даже не проси.

– Солдат позавидует, – улыбнулась сквозь слёзы Юрасиха. – Характерная ты, подруженька, с тобой спорить да уговаривать тебя сил не хватит. Ничего тебя не берёт: ни горе, ни печаль, – глубокомысленно заявила Юрасиха. – Вишь, хатёнку себе, худо-бедно, справила. Дочки у тебя работницы, красавицы… За Танькой гляди, слух идёт, с Колькой Краснухиным связалась. Зря вы её с Яшкой Лебедой разлучили, крепкая любовь у них была. Яшке, видно, не люба жинка, смурной мужик стал.

– Мать да батька Яшкины крутят. Богатая им нужна, а мы им не пара.

– Пара. Хорошая пара была. Бывало, идут по улице, он на гармошке играет, она песни кричит. Оба статные, красивые, любо-дорого посмотреть. А теперь песни тоскливые поёт. Да и гармошки Яшкиной не слышно.

Юрасиха заправила концы платка и, стряхнув с подола крошки, поднялась из-за стола.

– Спасибо, подруженька, за поддержку, за угощение.