Записки из ниоткуда

Он уж и не помнил канвы разговора, ни что подавалось на стол, да и был ли стол-то, а только выйдя на крыльцо, опушенное какими-то пышными белыми метелками, почувствовал будто, что стал как бы легче килограммов на двадцать и голову захотелось взять подмышку.

Через неделю, пребывая в неведомом доселе состоянии, похожем одновременно на вожделение и скорбь, он уже протискивал в урну бюллетень, улыбался в камеры и даже потрепал по щеке крепенькую, как молодой подосиновик, бабушку в пионерском галстуке и солдатской пилотке.

А через месяц ему показали фильм про его собственную инаугурацию. На груди тяжелая золотая цепь с гербом, правая рука на толстой книжке, пробор на лысине справа налево, и пиджак цвета голубиного пера с отливом.

В себя Павел Аркадьевич пришел только через три года, сообразив, что никто никуда его никогда вызывать не будет, и дела никому до него нет. Поскольку, сказала ему руководитель аппарата, доставшаяся по наследству от бывшего первого лица, исчезнувшего навеки, женщина толковая, красивая и непьющая, торфу в губернии завались, народ увлечен теплицами, и каждое воскресенье перед домом правительства ярмарки: колбасы, яйца, сметана и столько капусты, что решено было (по осторожному предложению Павла Аркадьевича) установить на вокзале малую скульптурную форму кочану местного сорту «Мечта».

Был объявлен конкурс, откликнулась столичная пресса, заказали проект, приезжала картавая дама в черном берете и с папиросой в пальцах: мастер монументальной скульптуры, которая облевала ему брюки на фуршете. Из Москвы донеслось какое-то академическое кряхтенье, на том энтузиазм и иссяк.

В остальном все шло как и было заведено и сто, и триста лет назад, не взирая на смены эпох и режимов.

Общественность время от времени поднимала вопрос о том, что надо бы обустроить набережную, селяне просили уберечь их от наплыва разнообразных азиатов и налогов и дать на что-нибудь денег, торф раза два принимался гореть, и с такой ливневой канализацией, как в столице края, – впервые вот это вот «край» появилось на первой полосе либерального еженедельника «Око» – с такой ливневкой никак было невозможно существовать в двадцать первом веке.