Записки из ниоткуда

Тамбовцев на коврике, руки на причинном месте, как у Суслова Михаила Андреевича. Под носом у него корка, глаза больные:

– Рассопливился.

Сначала лук, потом чаю, о том, о сем, о существенном: третьего дня мы больше не область, никому не ведомая, затерянная среди других таких же областей, а веяние. Как опера «Снегурочка». Как глаз на пирамиде с долларовой купюры. Как лунный свет Архипа Куинджи.

– Флаг новый видели уже?

– Нет еще.

– Ну, как же! В новостях с утра… Полотнище, представьте на секундочку, с двумя хвостами.

– Голова?

– В шлеме. А шлем с кисточкой.

– И все?

– Нет, еще две сабли крест-накрест. И какой-то орнамент дикий вокруг всего. Флаг желтый, а орнамент красный. Говорят, уже конкурс объявлен по составлению гимна. Филаретов, говорят, тоже, знаете, подсуетился. Насчет стишков-то. И еще вчера венки возлагали на камни. Все руководство.

– На какие камни?

– Да что вы, ей-богу! Священные камни, их еще месяц назад на проспекте установили.

– Чьи предки?

– Ну, имеется в виду… в общем, я в точности что-то не уловил. Что-то в широком смысле».

3.

И еще более мутное:

«… Утром тридцатого декабря, минут пятнадцать десятого, когда пришла пора варить мясо на холодец, потому что исстари повелось, возникли на пороге трое. Двери всегда на площадке в эти дни открыты: древняя традиция. Устои. Уклад.

– Распопов Илья Михайлович?

– А вы, собственно, зачем?.

– Распишитесь. Настоящим предлагается быть сегодня в школе номер двадцать восемь ровно в семнадцать ноль-ноль.

– Послушайте, что значит «предлагается»? У меня холодец…

– В случае неявки вы подпадаете под закон о насильственной денационализации.

– Национ… чего? Русский я.

– Распишитесь. Здесь и вот здесь.

А потом они забрали Ланцова.

Ну и пёс с ним.»

(Из расшифрованных воспоминаний допоконного уряда, не имеющих отношения лиц.

Глава первая

«…Павел Аркадьевич начал с того, что заперся.

Он любил запираться. Сначала озирал он смежные и соседние комнаты, словно бы точно зная, в каком именно углу потолка, на какой лампочке и с какого боку люстры вздувались локоны серебристой паутины, притом, совершенно не обращая внимания даже и на супругу, делаясь похожим на надзирателя исправительного учреждения, которому нравится его работа.