За границей цветочного поля

И, будто фанфары, раздался дружный досадно-насмешливый возглас, а следом – ржач. Пацан же корчился на земле, держась за бок, и выл, срываясь на мат.

Наверно, это было дико больно.

– Дай ему салфетки, – равнодушно сказал кто-то.

Грик!

Вообще-то его звали Ройланд, но в детстве у него в спальне висел плакат молоденькой полуобнажённой Родриги Спитч, которой на тот момент перевалило за пятьдесят. Он доказывал нам, что она красотка, и мы с пацанами, помирая со смеху, прозвали его в честь карикатурного персонажа Грика Спитча.

– Грик? – неуверенно окликнул я, вскинув руку.

Он обернулся, долго пялился и подошёл. Уже вблизи лучезарно оскалился, обнял и сдавил, как подушку.

– Лю-ю-ютек, – протянул он. – Когда ты приехал?

– Недавно. Мама умерла, пришлось к папаше переехать.

Грик резко помрачнел, ободряюще хлопнул меня по плечу и угрюмо покивал. Не стал ронять клятые соболезнования, просто потискал за плечо, как бы давая понять, что рядом, на том и закончил. Помолчав, предложил:

– Вечером идём со мной в клуб?

– Нет, папаша не отпустит.

Он… – Я беспомощно покрутил пальцем у виска, но сказал совсем не то: – Беспокоится очень. Давай в пятницу?

– А по пятницам он не беспокоится?

– По пятницам не особо.

Еженедельно с пятницы по воскресенье папаша напивался в баре у Эла, приходил далеко за полночь и нёс всякую херню, иногда до того лютую, что дико хотелось его отхреначить. Он подолгу раздевался не в силах стянуть с себя носки, бухтел невнятно, стонал и матерился, а потом орал во сне, будто его черти под зад пинали.

Раздражал знатно, аж до скотского желания, чтоб он скорее сдох где-нибудь в вонючей подворотне по пути из бара.

– Ну лады, давай в пятницу, – согласился Грик. – Записывай номер.

Мы болтали недолго, Грик вернулся к своей девчонке, обнял её со спины. Сам он выглядел как бандит из фильма, статный такой, с хмурой рожей; она же была XL и явно домашней. Не подходили они друг другу – и хрен знает почему.

Нинка так и щебетала с подругами, забыв о моём существовании.

Я лезть к ней не стал, сел на трибуну и наблюдал за выходками пьяных идиотов. Одни учились делать сальто, другие – трюки на велике. У кого-то получалось, кто-то позорился. Девчонка в сетчатых чулках никак не могла осилить жонглирование: беспорядочно запускала в небо крышки от бутылок и не ловила ни одной. Кажись, это всерьёз веселило её – она ржала по-дикому. А стыдно было мне. За каждого из них.