Чертополох с окраины Уфы. Книга 1. 50-е—60-е годы

Хотя нанай хозяйкой была никакой (сказались благополучные годы жизни с Хасаном), в ней было достаточно энергии и решимости, чтобы поддерживать детей и внуков. Когда лачуга в Архиерейке стала мала для разросшейся семьи, бабушка решительно направилась из центра Уфы в Черниковск на колхозные картофельные поля, куда уже наступал город, поставила крепкую бревенчатую избу на улице Суворова (сейчас на этом месте стоит школа).

Этот дом был настоящим муравейником: столько народу там проживало, не сосчитать. Когда его снесли в начале семидесятых, все получили жилье.

Мне все время казалось, что в жилах бабушки текла голубая кровь. Ну не похожа она была на крестьянку! Более органично она смотрелась бы в великосветском обществе, на балах, за богато сервированным столом в блестящем окружении. Когда она сидела в темноватой тесноватой комнатке частного дома среди гостей и была в ударе, ее большие серые глаза загорались веселым живым огнем. Речь блистала юмором, энергией. В ней была заметна та сдержанность и в то же время внутренняя свобода, свойственные истинным аристократам.

Обыденная жизнь ее тяготила порой, нелюбовь к домашней работе и скученность народа выводили из себя. Тогда она раздражалась, крыла ругательствами все и вся. И при этом тоже была прекрасна.

Духовный переворот случился с ней после свадьбы моих родителей. Ей стало плохо, начались проблемы с желудком. После этого нанай обратилась к религии: читала Коран, соблюдала пост, питалась только деревенской пищей с рынка.

Ей было за 80 лет, когда сзади к ней обратился молодой мужчина: «Девушка, давайте познакомимся».

Нанай обернулась, и он опешил, увидев ее озорные смеющиеся глаза, тонкие черты лица, высокие скулы и морщины. Так он извинялся потом… и продолжал любоваться.

В мои пять лет появился отчим Самат. Я буквально прилипла к нему. Маленькой бегала по типографии, длинному деревянному бараку. Мне нравился грязный шумный процесс. В маминой комнате везде, где возможно, валялись книги, которые ждали переплета.

Пахло клеем, бумагой, типографской мазучей краской. А потом я неслась в печатный цех. Там на высоком помосте, за шумным, но опрятным агрегатом, стоял подтянутый белокурый отчим. Печатный цех казался мне оплотом гармонии машины и человека…

Жизнь в коммуналке была разной. Вспоминается, как мы в своей светлой комнате лепим пельмени. Отчим и мама радостные, оживленные. Мама смеется и говорит, залепляя пельмень:

– Кому достанется этот с перцем, будет счастливым.