Солнце на половицах

Мимо нашего дома шла большая, убитая ногами тропа, ведущая к железнодорожному переезду.

Сразу за огородом начиналась низина, по которой с шумом несся вышедший из берегов ручей. Через ручей был сделан из просмоленных шпал мостик, но вода уже заливала этот мостик, хотя по нему еще можно было пройти в сапогах.

Я хотел было пройти по нему, чтобы оценить возможности своих сапог, как тут увидел, что с другой стороны к мосткам подходит моя бабушка со свертками и кулечками. Часть покупок она несла в сетке, а большой кулек из плотной оберточной бумаги она прижимала к себе.

– Вот, – сказала она, подходя к ручью, – купила соленых огурцов из бочки. Уж до того хрустят хорошо, что купила три килограмма. Вечером картошки наварим и станем есть ее с огурцами…

Бабушка вступила на мосток, но на середине ноги ее оскользнулись, и она, охнув, полетела в водоворот ручья. Пальто ее надулось как колокол, огурцы высыпались и кружили в водовороте.

– Спасите! – закричал я что было мочи. – Баба Маша!.

– Толька! Уйди! – отвечала она, кружась в водовороте. Кто-то большой уже прибежал на помощь и также протягивал ей руки, но она будто не замечала никого и ловила в водовороте огурцы, запихивая их за пазуху.

Тут я не выдержал и закричал нечеловеческим, как мне показалось, голосом:

– Бабушка! Утонешь!

Бабушка словно очнулась. Она протянула свою руку навстречу спасателям и была извлечена из ручья.

…Благо до дома было рукой подать.

Вечером мы наслаждались вареной картошкой с огурцами…

И правда, они были вкуснющи…

И тут от мостков до нашего слуха донеслась песня. Кто-то нетрезво, но очень красиво, со слезой в голосе, выводил:

Встретились ребята в лазарете,

Койки рядом, а привстать нельзя…

Здравствуй, брат Петруха,

Здравствуй, брат Ванюха.

Худы, брат, у нас с тобой дела…

– О! – откликнулась бабушка. – Братец возвращается домой. Видимо, на станции в буфете мужики поднесли хорошо.

Между тем песня приближалась к нашему дому. Характер ее исполнения менялся, набирал твердости и агрессии:

Нас побить, побить хотели

На высокой на горе…

Не на тех вы налетели,

Мы и спим на топоре…

– гремел дядька Енаша.

Около нашего дома он оставил песни и перешел на прозу:

– Всех перестреляю, всех на котлеты перемелю! У меня ножик за голенищем.