Солнце в ежевичнике

Он сидел, по-хозяйски закинув ногу за ногу, и жевал жвачку, а увидев зарёванного Джорджа, надул пузырь больше собственной головы и, когда тот прорвался, спросил деловито:

– Что, за оценки отфигачили? Привыкай, дружище, они все такие, на учёбе повёрнутые.

Уж если кто и был повёрнут на учебе, так это мистер Уильямс. Его послушай – и получалось, что от успехов приютских мальчишек зависит будущее всей Англии. Гилморы же, напротив, принимали его неудачи со странным спокойствием, и Джордж сначала даже обрадовался (мол, повезло), хотя потом начал волноваться, но Ржавого он позвал, чтобы поговорить о другом, и никак не мог собраться с мыслями.

– Знаешь что, мне некогда, – заявил Джон. – Либо не тяни волынку, выкладывай, что там у тебя стряслось, либо я пошёл.

Когда Джордж передал случайно услышанный разговор, рыжая бровь едва заметно приподнялась, но на вопрос, как ему жить дальше, Ржавый спокойно ответил:

– Так же, как раньше. Нельзя же всё принимать так близко к сердцу.

Думаешь, миссис Гилмор одна такая? Моя старуха мне родная, и то на неё не угодишь. «Посмотри на Роби, какой он опрятный, посмотри на Тоби, какой он послушный…» – вот начинает всех окрестных слюнтяев перебирать. И что мне теперь, удавиться?

Ржавый порылся в карманах, достал пару батареек, гаечный ключ, кусок резины от колеса, наконец нашёл затерявшийся леденец.

– Будешь? Апельсиновый… Я сейчас иду к ребятам на наше место. Хочешь, пойдём со мной.

 – И он протянул Джорджу конопатую руку, большую, крепкую и надёжную.

– Пойдём, – с минуту поколебавшись, сказал Джордж, – только ты не рассказывай им, что я приёмыш, ладно?

– Я что, трепливая баба, что ли? – фыркнул Ржавый.

С тех пор, как Джордж покинул приют, его неотступно преследовало неприятное ощущение эфемерности, какого-то затянувшегося сна. Джон был настоящим, а не эфемерным, ему можно было поведать свою беду, с ним можно было идти, взявшись за руки, с апельсиновым леденцом за щекой, и серые дождливые улицы уже не казались такими унылыми и отчуждёнными.

А главное, Джордж опять почувствовал себя самим собой, а не фальшивкой, никак не тянущей на оригинал. Многолюдный, ярко освещённый проспект остался позади. Ржавый и Джордж углубились в дебри муниципальных многоэтажек, стены которых испещрены ругательствами и злобными призывами, а продуваемые семью ветрами дворы темны и опасны.