Настоящая африканская жизнь

Обложка бумагой закрыта, я в руки взяла: «Так говорил Заратустра».

Вспомнила, вместе с Катюшей на рынок я шла. Говорили о книгах. С последней серьезностью дева призналась, что Слава ее понимает, и больше никто. Что двое их, высшего свойства людей. Что с Ницше он согласился, что он в восхищенье, и ей благодарен за книгу, за мысли, за то, что их двое, не слитых с толпой, а великих. Катюня раскрылась, поскольку себя просиявшей во тьме ощутила.

Алик не такой. Вменяем, разума крупною солью посыпан, но в нем деве-Катюне равновеликое чую.

Вот им бы летать.

Я из другого карраса, но что-то горячее он разбудил, благостный сон мой встревожил. Чувственность? Вот гадство. Негритянские страсти прекрасны, но мавр – благородный, головой Дездемоны он стену пробить не пытался. Он сразу – душил. Алик – не Отелло, и это подарок судьбы.

Теперь, не орлица, я тихую жизнь продолжаю. Но сегодня, сегодня это фиаско. Только в приятной компании я оказалась, пожалуйста, первый день года – и снова одна.

В той квартире таинственный сумрак уставшего праздника тлеет, то смехом детей оживляясь, то вспыхнув ритмичною музыкой, – кто-то запись врубил, сон отгоняя.

Музыку прочь. Костя что-то из жизни расскажет, чтоб было смешно, из той, из московской. Гитару возьмет Люба с хорошею песней, но Петя голосом звучным – будто глушителем – песню загубит, потому что без слуха. Хотелось бы с ними песни кричать и чем-то своим поделиться, но просто физически, знаю, пойти я туда не могу.

Кажется, компания оранжевыми голосами иноземных путешественников зовет меня сняться с места и куда-то лететь.

Если не лететь, то идти вдаль плечом к плечу с близкими друзьями, уставиться взглядом в милые лица и смеяться, смеяться. И люди-то вокруг хорошие, но вот пробиться к ним – никак. Они друг друга понимают, пьют водку, играют в волейбол, едут в Алжир в кино или на концерт. Я могу быть рядом с ними, но никогда – одной из них.

Наверно, мне и надо быть одной, и мне это нравится, но как же хочется смеяться вместе со всеми, с теми, кто полюбил тебя хотя бы на день.

Остро чувствую, что осталась одна. К ласковой Свете хочу, а иду я домой.

Теперь можно и пострадать. Вся наша литература пишется, и теперь, и раньше, чтобы пострадать. Даже трэш – он для того же: белые ро… зы, белые ро… зы.

RIEN N`EST PARFAIT

ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ РАСТЕТ ДЕРЕВО

Пришла после новогоднего праздника домой, заснула.

Приснилось лето. Луг. Тропа в траве скоро исчезает. Подхожу к обрыву. Верно, карьер брошенный.