Обугленное сердце

И что-то заныло тревожно под ложечкой:

Душа, отзовись, примостилась ты где?

Ты в пятки скатилась? Устала немножечко?

Озябла? Во что тебя лучше одеть?

Стоят в кладовой сундуки, чемоданищи,

Пылятся в шкафу крепдешин и меха…

А всё же, душа, обрела ты пристанище?

Ведь ценности эти – всё блажь, чепуха!

И всё оказалось ненужным, незначимым,

Нелепым, смешным в судьбоносной реке…

Я жизнь начинала с одним чемоданчиком.

Из жизни уйду, как и все, – налегке…

Муслиму Магомаеву

Как же быть мне теперь,

Если жизни захлопнулась дверь?!

Ты с судьбой моей был неделим,

Муслим!

Ты был брат, ты был друг.

Если горе давило вокруг —

Я жила баритоном одним:

«Муслим»…

Но сгорел, как свеча,

И слеза о тебе горяча:

Видно, плохо был мною храним

Муслим.

Сладкозвучный Орфей!

Голос твой – и ничей! —

Искрой Божию был осеним,

Муслим!

У его могилы

Святогорье к себе манит —

В эти парки, луга и рощи…

Здесь и дышится как-то проще,

И без боли душа скорбит.

И слова здесь звучат полней,

И сердца не стучат вполсилы…

Здесь, застыв у его могилы,

Плачет Русь…

Я горюю с ней…

Бессилие

Семь красок основных дал людям Бог,

Художник на палитре их смешает —

И на холсте под кистью оживает

Мир, вызывая восхищенья вздох.

Семь звонких нот имеет человек.

Попав однажды в руки музыканту

И повинуясь мощному таланту,

Они бессмертными становятся навек.

А у меня – огромный Божий дар:

Я речью поэтической владею,

Но как-то непростительно немею,

Не в силах передать души пожар

И рассказать, как звёзды хороши,

Как день горяч был на исходе лета;

О том, что не всегда стезя поэта

Становится отрадой для души;

Про тень лесов и про живой родник,

Что пробивает русло меж корнями;

Про пики гор, покрытые снегами,

И про огромный полюсов ледник;

И как натужно тяжелы шаги,

Когда с любимым оказалась в ссоре,

И как спина сутулится от горя…

О, Мать-Природа! Научи и помоги!

Страх

Боюсь от слабости сломаться,

Боюсь, что больше не смогу

Жить улыбаясь – притворяться.

Боюсь. И силы берегу.

Мне страшно, если мимоходом

Залезть мне в душу норовят,

Когда душевную свободу

Цепями заковать хотят.

Боюсь людского бессердечья,

Боюсь, что в горе, – в крик сорвусь.

К себе внимание привлечь я

До смехотворного – боюсь.