Письма прошедшего времени

Почему? Я не помню, почему и когда я была в том доме, без родителей, босиком на земляном полу. Именно босиком: я помню его атласную гладкость и нежность под ногами, его прохладу. А ведь в детстве именно холод нравится ногам. У меня было так! И по снегу босиком – ничего особенного. И валенки надевали на босу ногу. А если подошва у валенок протёрта до дыр, то снега – полные валенки. Ноги так и горят! Это – пока родители не знают, что пора подшивать обувку. А как заметят, что уже, по сути дела, босыми ногами по снегу бегаешь, могут и ремня хорошего поддать! Не церемонились.

Чуть что – за ремень! Ох, боялась я его!

Помню тёплую печку. Я сверху наблюдаю за всем, что происходит в комнате. Сколько мне было тогда? Неужели я какое-то время воспитывалась бабушкой? Никто никогда мне не рассказывал об этом. Помню, помню эти маленькие мутные окна, из-за которых и днём в доме мрачно и темно.

А по вечерам бабушка читала Библию. Ставила на стол плошку, поджигала фитилёк, пропитанный жиром, и крошечное пламя скупо освещало небольшое пространство маленькой хатёнки.

Мне нравилось наблюдать за живым огоньком, за чёрным дымком, вьющимся вверх от пламени. Я слушала монотонный бабушкин голос. Она водила пальцем по странице Библии и произносила слова по слогам, нараспев. Я мало что смыслила в том, о чём она читала. Задавала вопросы невпопад. Бабушка одёргивала меня. Теряла строчку, вновь искала место, где остановилась, смешно шевелила губами, разыскивая утерянное слово. Я, подперев кулачками голову, наблюдала за ней, сосредоточенной на чтении, в беленьком платочке, завязанным под подбородком… Переводила взгляд на огонёк фитилька в плошке, и в голове начинали роиться картинки… реальность удалялась, голос бабушки становился всё напевнее, протяжнее, тише…

Просыпалась я рано утром на печке, а в хате уже никого не было. Я прыгала на земляной пол, садилась за стол и пила ещё тёплое парное молоко из глиняной кружки, накрытой куском ароматного хлеба.

Так начинался день.

Через несколько лет появился дом из брёвен. Он тоже был невелик – квадратов двадцать, не больше. Одна комнатка, в ней всё – и кухня, и спальня. Но пол уже из досок. Дед Марк постоянно скрёб их ножом, и пол становился белым, чистым, тёплым. В дом никто никогда не заходил в обуви. Вся обувь в сенцах или на крыльце. Днём дед детей не запускал в хату. Грозил своей осиновой палкой, сидя на завалинке с самокруткой.