Книга Герцогини

сладким

Дальше, дальше, дальше!

Дальше и сильнее…

Нет, спешить не будем

Вечность поцелуев

И мужская сила в женское войдет

Больно!

Нет, не слушай!

Дальше, дальше!

Это будет долго, долго, долго

много разноцветных ласковых столетий

сильных и прекрасных

Мне ведь нет пятнадцати еще

Это будет долго, долго, долго

Много будет разных их

Но ты останешься единственным

А если братья, стражи верные мои,

моей чистейшей чести молодой вдовы

тебя убьют

голову твою ножом отрежу острым

в горшок цветочный в землю крепко закопаю

И внезапный алый вырастет цветок…

Писание третье.

После дней и ночей с тобой

мне захотелось вдруг

брутальности, злости,

чтобы меня болезненно унизили,

чтобы мое нежное тело мяли руками –

когтистыми лапами;

чтобы меня осыпали непристойной, грубой,

грязной бранью;

чтобы в мои губы впивались вонючей мужицкой

пастью…

И всё это давал мне тот, кого я прозвала

Ландскнехтом.

Он и был в начале своей подлинной жизни

ландскнехтом-пехотинцем,

но перестал им быть,

и оставался просто немецким мужиком,

раздобывшим в вихре грабежей

бодрого коня и рыцарские доспехи,

и отвоевавшим себе в жестокой смуте многолетних войн

жестокую свободу.

Мне нравилось падать стремглав

в забвение всего и вся

кроме его сурового лица, жестоких глаз,

бритой головы;

мощного тела мужика-солдата,

недавнего наемного воина…

Я угощала его тяжелыми блюдами,

которые готовила собственноручно.

Мне нравилось, как он раскидывал на столешнице

плотные волосатые руки

и жрал поросенка,

нафаршированного цельными орехами, чесноком

и апельсиновыми и лимонными дольками.

Он был вояка

по немецким землям пронесся с отрядом своих головорезов

как ливень буйный из грязи и камней.

Они ехали уверенно, оставляя за собой

мужиков, подыхающих от запихнутых в разинутые рты

комьев навоза,

затоптанных копытами мужицких младенцев,

изнасилованных баб и девок с разодранными ногами

и вспоротыми животами.

Только ничего мало-мальски ценного они не оставляли.

Это была сильная шайка

Мне нравилось, не знаю, кажется,

не то, как они поступали,

а то, что их поступки должны были вызывать возмущение

Потому мне нравилось…

Они всё сжигали.

А это красиво.

Однажды в детстве я видела, как загорелся верхний этаж

одного ветхого дома.