Тонкий холод. Книга баллад

 Дельфин

На умном верхом дельфине,

в раковину трубя,

забыв обо всем на свете,

только мечту любя:

мечту о большой свободе,

места в которой нет

ни для людей, ни для бога,

где в синей гамме свет

морем зовется и небом,

узких где нет страстей,

в темный туннель уводящих,

мелких нет и сетей,

в быте бессмертном держащих,

демиург где отец —

не лучший для нас ли самый? —

где и любви конец

прекрасней, чем у Шекспира,

главное ж, где финал

не знает привычной смерти —

море ведь как астрал —

эта прекрасная сцена

близкая нам давно:

жаль, что по повести только,

лучше бы по кино, —

она и рождает чувство:

что-то у нас не так,

а что, если взять конкретно,

мы не поймем никак,

и сколько бы с ностальгией

книгу в руки ни брать,

сцена «верхом на дельфине»

будет одолевать

все наши смыслы о жизни,

в коих искусства нет,

и будет душа стремиться

в синий проникнуть свет.

Тонкий холод

1.

На Пасху в жилы мира входит тонкий холод:

как шок от слов врача о раковой болезни,

особенно когда душой и телом молод,

и ничего нет просто жизни нам любезней.

Подобно скальпелю, что режет без наркоза,

тот холод ткань живую мира рассекает,

и память о надрезе узком, как заноза,

нас до скончанья наших дней не покидает.

Нам кажется, что есть на этом свете вещи —

мы к ним пасхальную пронзительность относим —

что глас иных миров нам возглашают вещий,

хоть мы по слабости о том их и не просим.

Так свойствен апогей любой хорошей драме:

но дальше жизнь идет, как караван верблюжий,

нам мало что дает портрет в парадной раме,

написанный с душой рукою неуклюжей.

Сюжет надуманный там о спасеньи мира,

соединившись с линией жестокой казни,

напоминает худшие места Шекспира,

но здесь же и секрет читательской приязни!

Нам неприятно слишком гладкое искусство:

ведь жизнь и смерть сопряжены совсем не гладко,

и хочет самое глубокое в нас чувство,

чтоб неразгаданной осталась их загадка.

И как почти всегда проходят в болях роды —

намек прозрачный на финальные страданья —

так этот снег на первой зелени природы

провозглашает – не начало увяданья,

но сокровеннейшую Пасхи сердцевину:

что не в уюте человеческого быта

и даже не в любви, как ясно и кретину,

нет, – в тонком холоде вся истина сокрыта.