Титаник

Я тебе нарисую, восстанут из мглы

Черепаховый суп, стерляжья уха,

Тощая нога деревенского петуха,

Астраханские помидоры, чарджоуских дынь

Сушеные косы… винограда синяя стынь…

Не устала ты, дочь, обочь царей-королей,

Жрать похлебку намалеванную

расписною ложкой своей?!

Этот суп гороховый… военный рататуй…

Эту пайку блокадную – за пазуху суй…

Я ж пирог поминальный – за верстою верста —

Для тебя расстарался – по всей шири холста!

А на Красную Горку блины я испек!

Мой глядит изюм – в небо – из румяных щек!

Солнцу брошу в костер икряной алый ком —

Мой краплак и кадмий, на этом свете и том!

Я толк знаю в раках! А вот и омар!

На блюде царит, не натюрморт, а пожар,

Так пусть идет к черту глянец-твой-ресторан —

Я гордый венецианец, венециан…

…

Отец.

Кисть в жирную вкусную краску суй.

Вкруг тебя опричники, блеск их секир

Стережет твой беспечный, бесчинный мир.

А я пойду. Жратва затмила зарю.

Я картину твою, отец, издали зрю:

Три метра на три, холста мощный кус,

Едва уместился в каюте люкс!

Ах нет, в сарае… в бараке, там,

Где мать моя – устами к устам

Твоим – а ладонью ее стон гасил,

И крылья гасли, и не было сил…

Идет инквизитор, ал его плащ,

Выходит зверь из полночных чащ,

В красных воплях ступает чума —

Рисуй, пока ты не сошел с ума!

Рисуй, пока мы все не сошли с ума.

Корабль плывет. Вселенская тьма.

А я пойду. Отраженье мое – по ножу.

На новую Явную Вечерю погляжу.

…

Всемирный Потоп ты еще намалюешь.

Всемирное, горькое это Потом.

Ты потом теки. Ты текилу так любишь,

И лайм-хризолит отрезаешь с трудом.

Всесветный огонь, и мечи Вифлеема,

Железные молнии рубят и рвут,

Пронзают насквозь, замыкается клемма,

Истлеют во вспышке корма, киль и ют.

Мое декольте. Я состарилась, правда.

Я вижу в гигантском зерцале себя —

Потоками ливня, исчадием града,

Стекло возжигая, беззубьем слепя!

Нельзя обнажаться. Морщиниста шея.

Да только до старой змеи еще плыть.

Вороной кошу, горностаем косею,

Цепляю на грудь обезьянию нить.