Двадцать писем Фебу

К примеру, есть такая, для которой свойственны подавленность и апатия – её чаще всего и имеют в виду, употребляя это слово. Состояние малоприятное, но терпимое.

И есть депрессия ажитированная, при которой состояние подавленности сменяется неконтролируемым возбуждением и беспокойством, невозможностью усидеть на месте из-за острых приступов страха и паники. Это трудно описать, и понять, какой при этом испытываешь ужас, способен только тот, кто пережил. Все остальные будут увещевать тебя банальностями вроде того, что «ты сама себя накручиваешь».

Им, видите ли, кажется, что это каприз неуравновешенного человека. Если, не дай Бог, с тобой такое приключится, смирись с тем, что объяснять это кому-то ещё бесполезно.

Сначала паника накатывала приступами – раз в несколько лет, раз в год, раз в месяц. Это был невыносимый и совершенно иррациональный страх, без какой-либо причины, на пустом месте. Впрочем, слово страх не в состоянии передать и сотой доли того животного ужаса, который при этом испытываешь. Ты просто превращаешься в комок непреодолимого и невыносимого кошмара, как если бы тебе вынесли приговор, и ты совершенно точно знаешь, что его приведут в исполнение.

Причём это вовсе не обязательно страх твоей собственной физической смерти. Страшит не какое-то конкретное событие, а нечто неизвестное, но неотвратимое… Но, повторюсь, слова бессильны.

Начавшись с таких приступов – внезапных и непродолжительных, может быть, час-другой – паника идёт по нарастающей. И если от неё отмахиваться, то однажды наступает день, когда она становится непрерывной.

По-хорошему, заниматься этим надо начинать уже после первого такого приступа. Я отмахивалась. Как и мои близкие, среди которых есть даже врачи. «Выпей валерьянки». Сами пейте вашу валерьянку! С тем же успехом больному раком в последней стадии можно предлагать аспирин.

Не буду утомлять тебя медицинскими подробностями, что пережила – всё моё. Скажу только, что на несколько лет я выпала из жизни. Счастье вообще, что вернулась! Считаю необъяснимой милостью судьбы тот факт, что, когда я уже перестала есть и спать, на короткое время нашей соседкой оказалась врач-психиатр, которая и вывела меня из критического состояния, погрузив на две недели в медикаментозный сон.

Дальше выбираться пришлось самой, очень медленно и постепенно. Где-то через полтора года наступил первый просвет – несколько часов без паники, и уже это было невероятным счастьем. До полного освобождения прошло года три. Ну, как – полного. Относительно.