Мозаика чувств

Потом Феликс и Эльза, забыв обо всем, пели с остальным гостями нежную песню:

Meine Liebe, meine Liebe

Komm zu mir, komm zu mir…

А ночью, во флигеле, выделенном Эльзе обиженными родителями, он учил ее любви, целуя бледно-голубые «лорелейные» – так называл он их – глаза, ее не потерявшие упругость грудь и бедра, на которых еще оставались следы тюремных истязаний, и оба сливались воедино, как две полноводные реки там, за стенами дома…

Наконец, пришло время сказать ей:

– Я должен вернуться домой, мои дела здесь закончены.

Осталось только одно, самое важное. Я люблю тебя, и ты осчастливишь меня, если поедешь вместе со мной в маленькую, не похожую ни на какую другую страну – Израиль, – голос его дрогнул. – Милая, не дай мне уехать одному!

Она засмеялась – впервые за много времени:

– Ты такой рыжий, разве можно тебе отказать?.

.

И обласкала его взглядом голубых лорелейных глаз…

– Теперь все, все! – воскликнул Леон, вызывающе глянув на соседей, которые, впрочем, уже давно отодвинулись от них подальше. – После этой фанфары будет знаменитая «Ода к радости», и в ней – «Обнимитесь, миллионы»!

Перед хором вышли двое мужчин и две женщины, и глубокий бас наполнил амфитеатр:

– О фройде!

– Что это? – испугалась Эльза, схватив руку сына, – Он сказал то самое… страшное – «фройнде» – друг.

– Нет, – улыбнулся сын, – это «фройде» – радость.

– Нет-нет, – потрясенно бормотала она, – это они! Они везде! – и согнувшись в три погибели, двинулась между рядами к выходу.

– Эльза! – оба пытались остановить ее.

Тут грянула «Ода к радости»:

Freude, schoner Gotterfunken,

Tochter aus Elysium!

Wir betreten feuertrunken,

Himmlische, Dein Heiligtum…

А Эльза бежала, припадая к земле, когда над ее головой скользил прожектор с главной тюремной вышки, кралась вдоль складов, где хранились обувь и одежда заключенных.

Seid umschlungen, Milionen! – призывал хор.

– А, вот оно – «Обнимитесь, миллионы!» – дрожа, шептала Эльза.