Истина, может быть…

Уже возвращаясь и вытягиваясь на Зов, Ловцы поняли, какую ошибку они совершили.

– Опять, опять трансвеститы!

Но было поздно. Извлечь растерянных, измученных, забившихся в клетки тел овалов и поменять, не представлялось возможным.

Первое время было невыносимо тяжело. Давили тела, было душно и тоскливо в пустоте, в тишине пульсирующего мира, куда не долетал Зов. Когда овалы пытались вспомнить музыку Космоса, приставленные Ангелы кидались и ревностно исполняли службу: не давали им сосредоточиться на Зове, и тогда беспокоились младенцы, оглашая ночь тонким и жалобным плачем.

Матери, не понимая их мучений, старались утешить, как умели: брали на руки, пели незамысловатые песенки, еще больше сбивая овалы с желанной дороги Зова. Посопротивлявшись, овалы смирялись, и тогда младенцы раскрывали жадные вакуумные ротики и вцеплялись в нежную женскую грудь, изуродованную вздувшимися венами, распираемую солоноватым молоком. Вымотанные бесполезной борьбой, овалы затихали. Сколько раз они пытались вырваться! Сколько раз они пытались сообщить о своей непричастности к земной жизни и своем желании уйти на Зов!

Постепенно тоска стала затихать и не была уже такой мучительной и острой.

Овалы смирялись и учились приспосабливаться к телесной клетке, находить контакты с мозгом, органами зрения, слуха, речи, движения и пытаться управлять импульсами, посылаемыми в мозг. Но и тело дарило их новыми ощущениями и заботами. Главная забота – Зов, главная любовь и преклонение – Великий, еще довлели над ними, но примешивались новые чувства. Тело младенца было таким слабым, таким зависимым от внешних условий, так нуждалось в молоке, в близости матери, что постоянно тянулось к ней, призывало ее к себе незамысловатым плачем почти поминутно. В то же время овал стал чувствовать, что не только тело младенца стремится к этой большой мягкой женщине, но и он ждет момента, когда она приблизится и станет утешать, баюкая, и свет ее глаз сделает ближе к нему ее душу – а именно – таким же образом заключенный в ней овал. Души их сливались, и становилось не так тоскливо и одиноко. В этот момент к святой любви к Великому примешивалась другая любовь – не такая возвышенная и святая, но очень живая и теплая. И хотелось свою заброшенность и одиночество преодолеть, слившись с другой такой же заброшенной душой.

Это и был первый шаг отступничества, грехопадения на земле – дорога, ведущая в сторону от святости ста сорока четырех тысяч праведников.