Эмпирика любви, Евангелие от…

Лелеять языком, губами трогать,

щекой касаться где-то на груди,

к себе прижать и охранять под тогой

неведомой придуманной любви.

Носить в себе и звуком любоваться

его слогов и гласных, просто петь…

И – боже мой! – уже не сомневаться,

что с ним ты счастлив даже умереть.

Скажи мне имя, это имя – искус,

надежда жить, смеяться и искать.

Секрет ли в том, как остро нежен привкус

желания ласкать, ласкать, ласкать…

Было

«Лучше падать, чем стоять на месте…» – было…

«Зачем ты прячешь от меня глаза…» – было…

«И даже воздух пахнет женщиной…» – было.

…Ссора – не ссора: ночь недомолвок,

мелочных, маленьких, недоказуемых.

Кажется, тени сотканы из уловок

и до конца невысказанных сказуемых.

…Утро – расходимся, пряча взгляды.

День – протаскиваешь ожиданием.

Вечер – многим куда-то надо,

а ты – ягненком, как на заклание, —

тупо.

Болтаться по улицам не менее глупо,

чем круглым фонарем на столбе.

Еду домой, к себе.

Улицы, здания, люди, парадная,

Ночь,

чем сегодня порадуешь?

Лестница, дверь, комната, и на столе —

клочок бумаги, ключом прижатый.

Не верю!

Настежь двери,

лестницу – прочь, – в ночь,

улицу глазами охватывая,

ногами хватая ее поперек.

– Стой! (зеленый огонек).

Скорее, вокзал, давай, уезжает!

– Кто? Жена?

– Она, не знаю.

Нажми, папаша. К черту – слова.

Седая качнется голова:

– Нажмем, пожалуй.

Жалуй ли, не жалуй,

но за красными огнями уже не угнаться.

Только расталкиваемые на перроне

пассажиры злятся.

А она – в вагоне.

Мысли – вскачь: что делать?

Небо, земля, пространство, —

все сжатое до предела

рвется протуберанцами:

К делу!

К делу, мысль! К делу, мозг,

мозг, который еще не выдавал.

(Давал, все давал, что было, не пряча.)

Прячу, прячу слезы мужского плача.

Плача ли, стона? Все – внутри.

Снаружи – безмолвен, как безъязыкая

колокольня Ивана Великого.

Улица безликая шевелится силуэтами,

вопросы топорщатся лапками креветок:

чего испугалась?.. Как ты? Где ты?..

Реклама равнодушно пульсирует искрами,

книжные витрины шевелятся мыслями,

упреком своим, недоношено-недописанных,

выплеснутым, как брызги.

Осень колышется аморфнее медузы.

– Что с тобой? – кто-то спросит.

– Не знаю, не могу объяснить.

Мысли – проседью, память – обузой.