На стыке времен

Гайторнерам ловко аккомпанировал на барабане толстый мальчишка лет пяти. Увлекшись игрой, он взмок, и пот градом катился из-под его огненно-рыжих волос. Капельки пота, словно маленькие призмы, увеличивали до огромных размеров его веснушки, беспорядочно разбросанные на лице.

Бледная, нездорового вида Безымянная, которой до Великой было еще лет двадцать, красиво перебирала струны, натянутые поперек выдолбленной из дерева чаши. Звук получался металлический, с отдаленным эхом, а выражение лица у нее было такое, что, казалось, она растворяется в льющейся мелодии.

Один из гайторнеров затянул старинную балладу на древнем тсхи. Хорх не понимал половины слов, но песня была красивая.

Постояльцы поужинали и разбрелись на ночлег, а Хорх все не мог оторвать глаз от выступающих. Когда музыканты отложили инструменты и взялись за ужин, Хорх поинтересовался у старшего из них: «Мастер, а нельзя ли попробовать взять пару нот на гайторне?» Тот утвердительно махнул косматой головой и произнес что-то типа: «Валяй!» или «Давай!», почти не открывая набитого мясом рта.

Хорх повесил гайторну на шею, подтянул ремень и сходу выдал полностью, без ошибки, только что услышанную сольную партию.

В таверне воцарилась гробовая тишина. Мастер с усилием протолкнул в горло застрявший кусок, так что кадык рванул верхнюю пуговицу на рубахе, и завороженно уставился на Хорха.

– Парень, да ты чего? Да не-е… Да как это? О боги, я написал эту музыку только сегодня утром и сам смог ее исполнить только на третий или четвертый раз! Кто твой Мастер?

– Вон он, – Хорх указал рукой на мирно дремлющего за соседним столиком Старейшину скотоводов.

– А кто научил тебя так играть?

Хорх для приличия сделал вид, что смущен, хотя данное чувство ему было не только не свойственно, но и чуждо, и правдиво ответил:

– Да никто, я в первый раз попробовал, я раньше и музыки-то не слыхал…

– Дела.

Мастер насвистел замысловатую мелодию и попросил повторить на гайторне. Хорх безукоризненно исполнил ее.

Музыканты окружили Хорха и стали беспардонно разглядывать его, как какого-нибудь двухголового щенка с ярмарки, а Огонек (так мысленно Хорх окрестил юного толстячка) даже зачем-то стал трогать его за нос и щеки, подозрительно заглядывая в глаза. В общем, Хорх пришелся по душе всей честной компании, так же как и компания пришлась по душе ему.

Юный оборотень вспомнил слова матери: «Занимайся тем, что тебе покажется Твоим Делом».