Моя революция

Зная о прошлом подозреваемого, следствие прокуратуры нисколько не усомнилось в показаниях свидетелей из числа «гостей» о том, что сухонький старичок без ведомых причин со строительным мастерком в руке в одиночку напал на шестерых румяных чабанов, выгуливающих свою мини-отару в Парке интернационалистов, и самооборона, втираемая защитой, «не прокатила».

В мирное время Отто ездил на «мерседесе» и все девяносто дней «шенгена» проводил в Германии. Как и большинство «ультраправых», он любил все немецкое, поэтому даже «погоняло» себе взял соответствующее, хотя на самом деле его звали Олегом.

Видимо, я никогда не пойму этого преклонения русских националистов перед немцами. Да и что за народ – эти немцы? Почему-то никто никогда не ставил под вопрос психическое здоровье этой нации. В Средние века всех красивых баб на кострах пожгли, в войну, которую они, кстати, в итоге про…рали, – евреев и коммунистов. Хлебом не корми немчуру – дай кого-нибудь поджечь.

Извращенцы, одним словом, а сейчас у них, говорят, мужики на мужиках женятся, а детей из детдомов берут на воспитание. Тьфу! Уважать немцев в моем понимании было решительно не за что, не говоря уже о том, что внуки тех, кто воевал с нами, причем дважды, пусть и давно, ну никак не могут быть нашими друзьями!

Несмотря на сказанное выше, я относился к Отто с уважением. Как только он узнал, что я на спецблоке – сразу поддержал. Для Отто-человека, имеющего вес, как в «правом», так и в уголовном мире, не составляло особых хлопот иногда закинуть мне чайку или сигарет через цириков, но, несмотря на все его коррупционные связи с администрацией, ни о каком обмене информацией и речи быть не могло.

Если нужно было сообщить мне что-то важное, приходилось действовать дедовским способом – через записки в прогулочном дворике.

Поначалу для меня это было странным – мой приятель Димон, освободившийся из мест лишения в прошлом году, названивал из тюрьмы, а потом из зоны всем своим знакомым чуть ли не круглосуточно, поэтому я думал, что средства связи за решеткой – обычное дело.

Отношение к «политическим» оказалось особым: даже моих адвокатов после встречи со мной буквально наизнанку выворачивали, хотя все они были «положняковые» и делать для меня что-либо выходящее за рамки своей профессиональной деятельности причин не имели.