Жена

Папа бережно обнял меня, поцеловал и, зафиксировав свою левую руку на моём воротнике, а правой незаметно засунув себе под язык кусок валидола, толкнул плечом калитку и потащил меня, как манекен, по аллее мимо фонтана, туда – к песочнице, карусели и веранде, за клетчатыми сводами коей на меня зыркали сорок игриво-шаловливых глаз представителей заключённых младшей группы контингента и два больших глаза, строго улыбающейся воспитательницы.

Папа махнул мне шляпой на прощание и пошёл на работу, бросая пустую смятую пачку «Беломора» в вертикально наведённое чрево мортиры, попросту говоря в урну.

Воспитательница представила меня малышам, усадила на край лавки и, деликатно, дабы я мог спокойно изливаться слезами, села в стороне, спрашивая оживившихся моим появлением карапузов:

– Так на чём я остановилась?

– На «Красной Шапочке»! – звонко ответили они хором.

Я заплакал ещё сильнее, потому что не любил эту сказку, и зажал ладонями уши.

Но вдруг я почувствовал, как кто-то прижался ко мне, и мне стало тепло и уютно.

Я оглянулся и увидел девочку, расплывающуюся в моих зареванных глазах в какое-то радужное непосредственное впечатление «трёх тополей на Плющихе».

Казалось бы, я должен был тут же перестать плакать, как мужчина. Но я не мог остановиться. Мне было стыдно, и слёзы лились по моим щекам водопадом.

– Как тебя зовут? – не сразу услышал я и потому молчал.

– А меня зовут Света Петрова.

Я не буду останавливаться на том, что теперь каждое наше новое утро стало казаться нам с папой каким-то провалом памяти, некоей иллюстрацией одного и того же дежавю в чудом затормозившемся времени.

Каждый раз вечером, как ошпаренный, убегая из детского сада, я наивно думал, что всё! Моя миссия в нём завершена! Делать мне там решительно нечего! Я полностью искупил свою вину перед родиной!

И, каково же было моё удивление и разочарование, когда на следующее утро меня провожали туда опять.

И опять, целый час, растерянно стоя в задумчивости перед зелёными воротами детского сада, мой папа, отрешённо куря одну папиросу за другой, рассудительно пытался убедить меня, что я – мужчина, и это звание не даёт мне право вести себя, как рвущая на себе волосы баба.

Мне было четыре года. Я понимал, что что-то происходит. Я осознавал, каким уродом выгляжу в глазах окружающих меня девочек и мальчиков.

С постоянно воспалёнными от слёз глазами, я не в силах был смириться с тем, что моё детство закончилось.