Грустный перечень моих убийств

Поначалу-то ничего, поначалу насос мягко подымался и, смазанный, плавно

входил в поршневой паз, даря радостное ощущение податливой тяжести,

размеренности, лада.

Но раз за разом, в ритмичном нагнетании, давление всё растёт, примус

гудит, поухивает, в жёлтую лавину огня вплетаются голубоватые струйки… они все гуще и гуще; вот уже ровное голубое пламя темнеет, наливаясь как грозовая туча и, точно разрешаясь от бремени, прозрачневеет, проясняется.

Вот уже сухие, жёсткого накала голубоватые вихри с шипением выползают на свет и вытесняют вяловатые охвостья добродушных огоньков.

Это уже не струйки, это клешни – колючие, беспощадные, целенаправленные. Им надо действовать, раскалять сковородки, чайники, кастрюли. Им не до лирики.

Время – деньги, температура – страсть, предельный накал – цель!..

Но руки-то, бабушка, я ведь всё понимаю, им не под силу борьба со стихией…

Ах, какая жалость, какая жалость, бабушка!..

Не было у нас примуса.

Ну, разве можно сравнить все те дворовые представления со зрелищем, от

которого я не мог оторваться, вознесённый нездешним сиянием? Откуда меня,

пристывшего к ступенькам чужого подъезда возвращали на землю чьи-нибудь «хозяйские» слова:

– А ты чего тут забыл?

– Коляна жду.

– А чего ждать? Дома он.

Дома так дома. Ничего не остается, как только шмыгнуть в обитую клеенкой

дверь, спотыкаясь о ящики и велосипеды общей прихожей, освещённой

подслеповатой лампочкой. Попав из потёмок в Колькину клетушку, сразу не могу освоиться, жмурюсь от резко хлынувшего из окна света.

Нехитрая, стандартная по тем временам обстановка. У стены

дермантиновый диван с высокой деревянной спинкой, в которую неизвестно зачем вправлено узкое прямоугольное зеркальце, давно потускневшее и потрескавшееся.

У стены, напротив, простенькая железная койка с облупившейся краской, с шариками наверху спинки. Посреди комнаты круглый деревянный стол под полосатой

клеёнкой, поверх которой – лоскутная салфетка.

Фанерный буфет со стопками

тарелок и горками чашек в застеклённом отделении. Тяжелая кадушка с неизменным фикусом под окошком. Семейные фотографии на стене, и непременный, вечно вещающий чёрный репродуктор. Над столом, почти задевая бахромой чайники, навис зеленый абажур…

Самого закадычного друга, Коляна, скрючившегося в неудобной позе на полу, под этим столом, не сразу и нахожу. Он занят разбором старого будильника.