По банановым республикам без охраны

Оставшиеся на земле видят, как первого из поднятых, крепко схваченного за руки и за ноги, воины кладут на каменный алтарь, лицом к равнодушной луне. Даже снизу нам видно, как выпяченная вверх грудь несчастного вздымается в судорожном дыхании. Из внутреннего помещения торжественно выходит жрец в тяжелом головном уборе, с массивными золотыми браслетами на руках и ногах, препоясанный по груди и по чреслам ремнями с ожерельями из нефрита и перламутровых раковин, и подведенными черной краской горящими глазами.

Музыка смолкает, а за ней постепенно утихает и рев толпы.

Все взгляды собравшихся внизу теперь прикованы к вершине пирамиды со стоящим возле алтаря жрецом. Он дожидается полной тишины, которую даже дикие обитатели сельвы не осмеливаются прерывать, простирает вверх руки и говорит, обращаясь к висящему прямо у него над головой пятнистому диску:

– At Tz?aqol, at B?i tol, qojaztu?, qojawak?axaj, man qojamestaj, man qojamalij, at kawawil chi kaj, chi ulew, Ruk?u?x Kaj, Ruk?u?x Ulew, Taya?taqetal, qatzij, ri xtib?e q?ij…

(О, ты, Тсаколь, о, ты, Битоль, посмотри на нас, услышь нас, не оставляй нас без своего покровительства, о, ты, кто на небе и на земле, сердце Вселенной, дай нам будущее, продолжение рода, до тех пор, пока Солнце и Луна будут ходить по небосводу!)

Кто-то из его помощников, низко склонив в почтении голову и вытянув далеко вперед руки, подает ему широкий обсидиановый нож, хищно поблескивающий в лунном свете, и жрец, коротко замахнувшись, вонзает его под ребра извивающемуся пленнику.

Ловко орудуя острым клинком, вспарывает несчастному грудную клетку от края до края, засовывает внутрь по локоть правую руку, и, нащупав то, что искал, оскаливается по-звериному и вырывает из еще живого человеческого тела окровавленное сердце!

Подняв его над головой, так, чтобы видели все собравшиеся на площади, жрец предлагает трепещущее сердце неподвижно застывшей Луне, что-то крича при этом. Толпа уже даже не ревет, а воет непотребно, сердце в руках жреца вздрагивает еще несколько раз, выплевывая из себя остаток крови, и, наконец, покорно утихает.

Жрец бросает его на хищно взметнувшийся от радости жертвенный огонь.

А безжизненное тело уносят на другую сторону пирамиды и сбрасывают вниз, как мешок с навозом. Из-за воплей толпы даже не слышно звуков бьющегося о ступени несчастного куска плоти, бывшего всего десять минут назад живым человеком.

Мы, все стоящие внизу, окончательно падаем духом.