Верный

Хотя жена и лежала уже в земле, не мог он пойти на измену. Федор Константинович, еще будучи ребенком, считал это кладбище нищенским: никаких оградок, надгробные плиты в окружении заботливого общества сорняков давно помечены птицами. Поэтому Крушин похоронил жену в отдалении. Ее могила располагалась между двумя разросшимися ясенями. Тут и невысокий заборчик, и лавочка своя, и могилка прибрана, правда, весной ее немного перекашивает. Каждый год второго апреля Федор Константинович приходит сюда с букетом желтых хризантем.

Он знает, жене они всегда нравились. Цветы мягко коснулись могилки, а лицо Крушина слегка осветила слабая улыбка.

– Здравствуй, родная. – Мужчина огляделся: рядом никого не было, лишь вдалеке виднелись фигуры человека с собакой. – Зря я с ним так, – вспомнил Крушин ссору с сыном. – Зря ведь?

Глядя на надгробие жены, он всегда спрашивал совета, зная, что Ирина обязательно подаст знак хоть каким-нибудь способом.

– Ох, Ириша, – продолжил Крушин. – Витя стал таким невыносимым. Наверное, в этом есть моя вина.

Он злится, потому что я с ним груб. Нет, а с кем я не груб?! Скажи мне, Ириш, с кем я не груб сегодня? Сейчас так сложно найти кого-то по душе, на всю жизнь… Нет, нет, родная, я не про женщин думаю. Ты для меня одна и навсегда, помнишь? Витя, конечно, для меня всё в этом мире, но вот я для него чужой. Зеленый ведь еще стервец, а уже жизни учит… Трудно мне без тебя, Ириша. Трудно и тяжко. Перегорело уже все внутри. Никому не нужен здесь. Может, я к тебе переберусь, Ириша? Как ты на это смотришь?

Речь Крушина прервал порыв ветра, от которого цветы бросило на землю.

Федор Константинович молниеносно упал на колени и стал собирать хризантемы, успокаивающе бормоча:

– Ладно, ладно, Ириша. Ты не ругайся. Знаешь ведь, что я от скуки смертной по тебе это говорю. – Положив букет на могилу и поправив пару раз, еле дотрагиваясь до нежных лепестков, Крушин поднял голову и увидел прохожего с собакой.

Это был взрослый статный мужчина, и хотя в его глазах читалось высокомерие, рваная и застиранная одежда говорила о нищете и безысходности.

Про обувку и говорить нечего, просто потому, что ее не наблюдалось. Лицо его изрезано так, словно незнакомец поддался грубой шлифовке, причем оттесал его явный новичок, а не мастер.

– Жена? – простужено прохрипел нежданный гость.

– Сколько? – вопросом на вопрос ответил Крушин.

– Что «сколько»? – мужчина в недоумении выпучил глаза.

– Так, оборванец, давай сразу договоримся. Не дави на жалость.