«Блажен незлобивый поэт…»

Много лет спустя она вспыхнет в рассказе «Блудный сын» в последнем воспоминании умирающего Рембрандта: о том, как свет «ближе к земле набирает силу, чтобы расцвести у самого горизонта, – и лиловым, и зеленым, точно яблоко…».

В юности Инне казалось, что ее призвание – поэзия, и она упрямо продолжала писать стихи, ожидая, что «вдруг слова чудесно выстроятся в чеканный ряд».

И это случилось, но не в стихах, а в прозе и публицистике, которая всегда, с самого начала была для нее художественным жанром. Она говорит об этом уже в самой первой своей опубликованной рецензии (1956) – на книгу Сергея Образцова «О том, что я увидел, узнал и понял во время двух поездок в Лондон»: «У нас как-то мало говорят о стиле публицистики, словно мастерство нужно только поэту, прочим же – ни к чему.

А ведь самые умные мысли, выраженные в форме литературного штампа, теряют половину своей прелести, проскакивают сквозь решето памяти».

Через год она подтверждает эту мысль на деле – в рецензии на книгу Ива Монтана «Солнцем полна голова».

Здесь еще не ее стиль: простые трудяги-французы, зарабатывающие гроши, непременные упоминания о баррикадах Парижской коммуны и тому подобная фразеология тех лет. Возможно, конечно, что руку приложил редактор, но блестка поэзии – ее собственная: «Речитатив вместо пения, и подлинную боль передает припев, когда Монтан напевает его с закрытым ртом, – так, как укачивают детей или собственное отчаяние».

И каждый, кто слышал, как поет Монтан песню «Опавшие листья», вспомнит и подумает: да, это так.

Через много лет что-то похожее она увидит в улыбке Довлатова, которая может обернуться гримасой боли.

И впоследствии, о чем бы Инна ни писала, вспыхивали блестки поэзии, и самые нужные слова находили друг друга. Она пишет в эти годы статьи о художниках, и они построены художественно – от заглавия до последней фразы. К примеру, статья о пейзажистах – «портретистах русской природы» – озаглавлена «Родное лицо» и заканчивается словами: «Как бы ни менялось лицо нашей страны, мы всегда будем узнавать на этих полотнах родные черты».

И опять хочется сказать: да, это так.

В ее архиве, на сохранившейся странице рассказа этих лет есть и ее собственный пейзаж.

«Стояла белая ночь. Город плыл в ночи – не спящий, а завороженный. Контуры замерших домов обведены сиянием. Между стен, над крышами, у кромки асфальта, струился прозрачный блеск, то с беззвучным шорохом развертывая свою ленту, то свивая ее.