Реприза

«Ты не веришь, что это я? Просто спроси меня о том, что можем знать лишь мы вдвоем».

Рука замирает. Пуд ярости тащит ее вниз, но я держусь.

«Ну же, Женя».

Я разжимаю одеревеневшие пальцы.

Разве это возможно? Это ведь безумие. Тебя разводят, а ты ведешься, словно идиот. Сейчас кто-то насмехается над твоей нерешительностью, а ты вылупился на экран, вместо того чтобы захлопнуть его. Надо сделать это прямо сейчас, пока вера в невозможное окончательно не затуманила голову!

Но пока я подначиваю себя закрыть ноутбук, мысли успевают рвануться в далекое детство и вернуться с воспоминанием о пасмурном дне.

И вместо того, чтобы ухватиться за экран, пальцы тянутся к клавиатуре.

«Что я сделал, пока мы были дежурными в восьмом классе?» – пишу я.

Тогда за окном копошилась осень. Ее слизкий бок размазывал по окнам капли дождя. Мы с Катей елозили шваброй между партами, и я сетовал на проблемы, казавшиеся тогда неразрешимыми. Катя слушала. Но ей было не понять моих тяжелых вздохов – она же круглая отличница.

А разве может быть по-другому, когда твоя мать учитель?

Разговор качнулся в сторону нашей классной, Елизаветы Георгиевны. И вот все мои неокрепшие ругательства закружились вокруг нее.

За день до этого, помнится, весь класс читал стихи. Поэзия не нравилась мне уже в те времена, и рифмы я заучивал с трудом. Неудивительно, что сбивался я много, а мое неловкое, напряженное молчание сопровождалось смешками одноклассников. Пару раз с мест выкрикнули что-то обидное. Вместо того, чтобы прихлопнуть мошкарой мельтешащее по классу хихиканье, Елизавета Георгиевна молча пряталась за своим неизменным розовым платочком.

Мучения окончились тройкой, над которой дома никто и не подумал смеяться.

А я ведь любил нашу классную. И она отвечала мягким, теплым взглядом. А тут такое предательство… После заваленной контрольной по математике и полнейшего непонимания химических формул стерпеть такого унижения я уже не мог. Мне стало так невыносимо горько, что захотелось плеваться. Харкнуть хотелось смачно.

И лучше в лицо Елизаветы Георгиевны. Но ее в классе не было, а была бы – я бы, конечно, не смог. Я подошел к учительскому столу и открыл верхний ящик. В нем на учебниках лежал аккуратный розовый квадрат платка. Я достал его, распотрошил и жахнул прямо в сердцевину. Жирный, лоснящийся плевок гусеницей свернулся на яркой ткани. Я раздавил его и размазал по всему платку. Затем свернул и положил обратно. Катя все видела и с искрящимся восторгом взирала на меня.