Птица навылет

Повара обомлели, когда увидели лицо ворвавшегося к ним человека, багровые пятна на этом лице, дико вращающиеся глаза, всклокоченные волосы, облитый чем-то жирным, разорванный в разных местах костюм.

– Яду мне!!! Яду!!! – заорал Витийкин.

По идее, ему бы надо было схватиться за могучий разделочный нож, но простого крика оказалось достаточно, чтобы произвести должный эффект. Кто-то попрятался в морозильные шкафы, судомойка нырнула под стол, один лишь перекошенный от страха поварёнок-стажёр быстро раскопал в кладовке в мусорных мешках, коробочку с крысиной отравой, каковую и сунул ворвавшемуся безумцу.

Витийкин, схватив коробочку, устремился с ней обратно в зал столовой. Он принялся черпать сухой порошок яда и осыпать им приготовленную на раздаче еду.

– Жрите, бляди!!! Сволочи!!! Жрите!!! – вопил Никодим Вельяминович, заражая смертью подливы и бульоны, соки и воды.

Никто не решался приблизиться к нему. Десятки людей жались к стенам, по периметру зала, затравленно наблюдая за последствиями вспыхнувшего кризиса.

Столовая превращалась в арену буйства, напоминая съёмочную площадку какого-то грандиозного фильма-катастрофы – про то, как, например, комета сталкивается с Кинг Конгом на фоне девятого вала и сразу нескольких землетрясений.

Конечно, долго так продолжаться не могло. Стерев в порошок всё, что попалось под руку, и бросив его вслед за ядом в поварские кастрюли, Никодим Вельяминович покинул арену. Прямо по лестнице, не дожидаясь лифта, он бросился к своему рабочему месту, не отдавая себе отчёта в том, что надлежит теперь предпринять, к чему тогда готовиться его сослуживцам.

Почти на всех лестничных площадках курили разомлевшие от трудовых натуг сотрудники института; они с изумлением видели странного до неузнаваемости человека, который стремительно нёсся вверх, никого и ничего как будто не замечая, словно там, наверху, или, скорее, внизу, откуда он бежал, происходило страшное, самое что ни на есть ужасное, противное натуре любого человека. Однако Витийкин так быстро перебегал с этажа на этаж, что ни вид его, ни стремительность, ни хриплое дыхание, ни бешеный блеск в глазах, не смогли увлечь очевидцев за собой. Никодим Вельяминович даже в самый критический момент своей жизни оставался фатально одиноким.

Чем выше он поднимался, тем большее просветление ощущал в голове, ярость улетучивалась. В холл двадцать четвёртого этажа он вышел совершенно спокойным и остановился в нерешительности.

«А дальше что? – подумалось Никодиму Вельяминовичу.