Кнут

Ты сильно ошибаешься, Дьяков! Нет, много, много в этой груди! И если б однажды я все извлек…

– А ты извлеки. Почему не извлечь?

– Потому что оно никем не востребовано, – крикнул Подколзин, на этот раз тиская собственный носовой платок. – Ты можешь вообразить человека на необитаемом острове, который там пишет Ветхий Завет? Или, тем более, Новый Завет? Заветы пишут для аудитории. Стоит мысленно представить себе, что некто Подколзин приходит к издателю – Пронину, Рубину, Гутаперчеву, или к кому-то из этой шайки, что, с кровью оторвав пуповину, он отдает в эти мертвые руки свое святое, свое заветное, стоит подумать – и душит смех.

– Душит тебя не смех, а истерика, – сказал Яков Дьяков. – Не рви свой платок, он тебе еще пригодится. Взгляни на себя сторонним взглядом. Подколзин, надо взять себя в руки. Ты уже час несешь ахинею.

– Еще бы! Другого я и не ждал. А в чем я не прав? Кому я нужен?

– Ну, мне хотя бы. Разве не так?

– Я нужен тебе? Да ты глумишься! Попался тебе приблудный щенок, ты его подобрал по дороге, чтобы поиграть в гуманиста.

– Щенок и гуманист не стыкуются.

– О, не хвались своим чувством слова. Ты понял, о чем я говорю. Отлично знаешь, что я – твоя прихоть.

Яков Дьяков только развел руками.

– Черт знает что. При чем тут прихоть? Тут цеховая солидарность. Ты репортер и я репортер.

– Оставь, ради бога! – крикнул Подколзин. – Ты в этом цехе – из первых лиц. Перед тобой юлят и заискивают. Вельможи считают за честь побеседовать, тем более дать тебе интервью.

Ты – публицист, весом и знатен. Ты – баловень. Общества и судьбы. Тебе даже пьянство идет на пользу. Оно прибавляет тебе обаянья. Ты посмотри на свою квартиру – чисто, уютно, разит эротикой. Наверное, никто не сочтет, сколько дамья здесь перебывало. Ты – гармонический человек. У тебя даже имя и фамилия рифмуются с невероятной звучностью. А мою фамилию трудно выговорить. Толком ее никто не помнит. Даже в газете «Московский дорожник» ее ухитряются переврать.

– И Зоя Кузьминишна?

– Да! И она! – взвизгнул Подколзин.

 – В первую очередь. Все эти знаки пренебрежения просто ножами вонзаются в сердце. От него уже ничего не осталось. Какое-то кровавое месиво. Что угодно, но только не говори мне про цеховую солидарность. Еще одна популистская ложь! Сулили демократический дух и светлое человечное общество, в котором избранники перестанут давить таких муравьев, как я. Вранье. Все либералы – буржуи. Точно такая же номенклатура.