Кнут

 – Можешь хоть Вельск оставить в покое?

– Очень при чем, – сказал Яков Дьяков. – Все эти вельские молодцы скроены на один манер – днем кучкуются в своих подворотнях, вечером пьют бочковое пиво, а ночью им снится, что правят миром. Ты хочешь, чтоб на тебя лупились: «Смотрите, смотрите, идет Подколзин». Чтоб каждое твое слово подхватывали, как будто ты министр финансов. Чтоб редактор «Дорожника» тряс твою руку двумя руками, а Зоя Кузьминишна замирала при твоем появлении. Это и есть вельский синдром.

Черный клок, ниспадавший на бледный лоб, победно взметнулся.

Бывший смычок больно уперся в грудь Подколзина, требуя правды, только правды и ничего, кроме нее. Подколзин спрятал лицо в ладонях.

– Хочу, – простонал он помимо воли. – Что тут дурного?

– А что хорошего? Внедрись в свою бессмертную душу и обнаружишь один утиль. Завистливость, суетность, воспаленность. И это еще далеко не все. В тебе, мой милый, такой коктейль – кто попробует, долго будет отхаркиваться.

– Какие вы, люди, мастера по части каиновых печатей, – с тяжелым вздохом сказал Подколзин.

 – Каждый у вас то жалок, то мелок. Скоры на суд и на расправу. Зато, когда рядом Сократ погибал, вы даже пальцем не шевельнули.

– Нет, каков! – возмутился Дьяков. – «Вы, люди…» А ты что за птеродактиль?

– А я другой, – всхлипнул Подколзин. – Без вашей толстой слоновой кожи. Искренний, непосредственный, честный. Что чувствую, то я и говорю.

– Сначала я тебя расколол.

– Да. Я не могу запираться. Я естествен.

– Ты нетрезв, – сказал Дьяков.

– Сам и споил меня, – крикнул Подколзин. – И вообще, не тебе упрекать.

– Нетрезв и по-девичьи непоследователен, – неумолимо продолжил Дьяков. – Не одобряешь нас, а заискиваешь. Да, гуманоиды негуманны. Так что ж ты томишься, сучишь ногами и жаришься на своей сковородке? Можно вести себя так нелепо?

– А Пушкину можно? – спросил Подколзин. – Вспомни стихи «Желание славы».

– Пушкину – можно, – сказал Яков Дьяков. – Он медный всадник на бронзовом Пегасе.

Можно и бедному Сократу, помянутому тобою всуе. А ты обойдись без амбивалентности. Безумствуй, но не сходи с ума. Помни, что имя твое – Подколзин. Тогда я готов прийти на помощь.

– Готов ты… – гость печально вздохнул. – Никто не придет, и ты не придешь. Если готов, то разве на то, чтоб уничтожить и сделать посмешищем. Да, разумеется, я смешон. Все хочется найти путь к спасению или хотя бы человека, к которому можно прислониться. Глупо, невыразимо глупо.