Трезвенник

Он похудел и помрачнел, лицо его несколько заострилось – не то от занятий энтомологией, не то от раздумий о человечестве. Кроме того, у него преждевременно появились небольшие залысины. А Рена стала еще притягательней. Однако взгляд ее был все тот же – стойкое трагедийное пламя. Как прежде, ее одухотворенность томила какой-то страдальческой страстностью. Даже когда она оживлялась, эти зеленые глаза хранили печать непонятного мученичества. И сразу же во мне возродилось знакомое отроческое волнение.

Мы выпили раз и другой – со свиданьицем.

(Борис и Саня – до самого дна, мы же с Реной – едва пригубили.) Вскоре хозяева шумно заспорили. Было понятно, что эти дебаты стали почти обязательной частью их постоянного общения.

Випер сказал, что путь державы задан уже ее географией и сопредельными ареалами – с одной стороны, ее притягивает буддизм и синтоизм Японии, а также китайское конфуцианство, с другой стороны – либеральность Европы и прагматизм Нового Света, поглядывающего через Аляску, с третьей (или четвертой) – Азия с ее исламистскими традициями.

Богушевич ответил, что география, естественно, имеет значение, но все же отечественную судьбу определяют иные векторы, и прежде всего народный характер, общинная природа которого, ограничивающая его ответственность и располагающая к подчиненности, находится в остром противоречии с его исконным тираноборчеством. А между тем, на последнее свойство Богушевич больше всего рассчитывал.

Рена негромко, но убежденно дополнила брата. Она сказала, что драма заключается в том, что Русь исходно религиозна, основа духовного состава – богобоязненность народа.

Но социальные потрясения и катастрофы двадцатого века лишили страну такой основы и в образовавшийся вакуум хлынула стихия деструкции. Брат и Випер с ней согласились лишь отчасти – Випер сказал, что теология, вернее, увлечение ею, сместили у Рены угол зрения, церковь в России всегда сотрясалась – об этом свидетельствовал и раскол.

Тут они вспомнили обо мне, и Богушевич внес предложение выпить за вновь обретенного друга.

Рена, которая не однажды бросала на меня свой тревожный и вместе с тем испытующий взгляд, проговорила:

– Тебя не узнать.

– Да неужели? – Я удивился.

– Рене видней, – сказал Богушевич. – А пьешь ты скупо. Должно быть, режимишь.

Он внимательно меня обозрел и спросил:

– Все балуешься с гантелями?

– Надо же пасти свои мышцы, – сказал я, почему-то вздохнув.

Впрочем, я без труда разобрался, чем вызвана моя элегичность.