Юпитер

Но я ворчу:

– Память не может быть избирательной.

– Может. Это вопрос гигиены.

На сей раз предпочитаю смолчать. Этого еще не хватало – сцепиться с моим единственным сыном. Из-за кого?! И все же испытываю некое темное раздражение. Его природа мне непонятна. И это больше всего меня злит.

Чтоб снять напряженность, меняю тему. Виной всему постыдная слабость. Какое-то фирменное клеймо! Могу говорить лишь о себе. Донат Ворохов и его удачи. Донат Ворохов и его заботы. Черт знает что! Больше ни слова о драгоценном Донате Ворохове.

– Не грядут ли значительные события?

Моя игривая интонация не срабатывает.

– Какие именно? События у меня каждый день.

– Я – о другом, не о делах. Ты, часом, не думаешь ли о свадебке? Уж не забудь меня пригласить.

– Не только думаю. Я их играю. Но без свидетелей и гостей.

Где мальчик, пытавшийся не зареветь? Все защищаются в этом мире. Кто с большим, а кто с меньшим успехом. Виктору удалось возвести Великую Китайскую Стену. Во всяком случае, между нами.

Ну что ж, ты поставил меня на место. Произношу с подчеркнутой кротостью:

– Прости неуместное любопытство.

Смеется, но вполне благодушно:

– Да ладно – не бери себе в голову. Мажорики так быстро не женятся.

И озабоченно вздыхает:

– Кажется, тебя все же узнали.

Черт знает что. Я злюсь все больше.

– Сейчас нам пришлют бутылку вина, потом пригласят к себе за столик.

– Легко, – соглашается мой сын. – Придется нам завершать симпозиум.

Мы налегаем на белугу и разливаем остатки водки.

– Ну, будь здоров.

– И ты, отец.

На прощание я его обнимаю:

– Береги себя.

– И ты не грузись. Даже во имя искусства. Будь. Тебя подвезти?

– Нет, я пройдусь.

Он машет рукой, садится в машину. Я вспоминаю, что симпозиум по-нашему – разговор за едой. Закончен очередной симпозиум, и как всегда после встречи с сыном в душе моей – знакомая смута, всегдашний осадок и растерянность. Торопишься на свидание с отроком, находишь уверенного удальца с твердыми выпуклыми глазами.

Но резче и острее всего испытываешь в эти минуты привычную неподконтрольную боль и разрушительную нежность. Стоило только нам проститься, и сразу же этот завоеватель вновь превращается в мальчишку, которого ты когда-то кинул. Ольга права: воображение – мое проклятье, вечная дыба.

Скорей бы зарыться в ее подмышку.