Сансара

Все не насытились этой картиной.

– Так и картина – из ряда вон. Старый старик в смешном архалуке. Еще и с ермолкой на голове. Как там у Гоголя? Кто – в ермолке?

– Будет вам кокетничать, сударь. Внешностью вы удались. Сами знаете.

– Хоть чем-то…

– Ну, вам не угодишь. Ступайте в постельку. Пора на бочок. Кстати, ермолка вам – к лицу.

И вот я один, под одеялом. Приходит самое тяжкое – ночь. Страшнее ночи нет ничего. Создатель, коли Ты меня видишь, Ты должен оценить, как усердно молюсь я о ниспослании сна.

Но, видно, от Тебя не укрылось, что я и зову его, и боюсь. Можно заснуть и не проснуться. Спящий беспомощен, как младенец. Чуть что – и не удержишь поводья.

Эти поводья взялись не случайно. Не просто такая фигура речи или занятное сравнение, привлекшее внутренней энергией. Все дело в навязчивом видении, которое стало меня преследовать. Когда посчастливится задремать, я вижу себя в престранной роли.

Кто-то из стихотворцев заметил, что строфы рождаются во сне. Об этом я судить не могу, но то, что сон способен возникнуть из слова, из стихотворного слова, в этом мне пришлось убедиться.

У Пушкина есть небольшой стишок «Телега жизни» – это название, кстати сказать, не слишком удачно. Два слова – низкое и высокое – поставлены рядом по воле автора и сочетаются неохотно. Пушкин частенько прибегал к таким насильственным сопряжениям. Понятно, что тут есть некий умысел. В этих стихах, помимо того, он еще вполне нецензурен, как в некоторых своих ювенилиях. «Кричим: пошел!.

.» Далее следует, действительно, извозчичья брань.

И все же стихи очаровательны. Меня особенно восхитили две упоительные строчки: «Ямщик лихой, седое время, везет, не слезет с облучка».

Должно быть, они запали в душу и дали неожиданный всход. Не знаю, схоже ли с ямщиком седое время, но не однажды я в этом облике видел себя.

Я затрудняюсь назвать своим сном это опасное состояние на грани бодрствованья и дремоты, когда сознание затуманивается. Оно тебе посылает весть, но ты уже не в силах откликнуться, ты уже себе не хозяин.

Тут и является душный ужас: я, как ямщик на облучке, хочу сильней натянуть поводья, они же не повинуются мне. Передо мною все те же кони – буланый, чубарый и гнедой. Словно какой-то в них бес вселился, они угрожающе храпят, их взмыленные крупы лоснятся тяжелым, густо пахнущим потом, передние ноги уже над бездной, еще движенье – и все мы рухнем в неведомый, незнакомый мир, где лица людей неразличимы.