Сансара

Сперва оно меня огорчало, потом по-своему даже радовало, бодрило, придавало уверенность – небо мне все еще благоволит. И все-таки порой я дивился – стоит ли чужая удача таких изнурительных скорбей?

Один лишь Пушкин о них не ведал. Теперь, когда ему поклоняются, это кажется вполне очевидным. Однако не всегда он был памятником. И жизнь его, и тем более детство другого могли бы ожесточить. Но Пушкину эта напасть не грозила. Больше того, ко мне он тянулся. И не скрывал увлеченности мною. Право, мне нелегко объяснить.

Этот независимый нрав, употреблю даже слово «норов», не допускал над собой превосходства. Но чем-то я его приручал.

Очень возможно, что дело было в той неспособности быть счастливым, которая в нем поселилась смолоду. Недаром есть коренное различие между готовностью к веселью и ощущением равновесия, дарованным счастливой душе. Веселье шумно и лихорадочно, счастье не любит себя обнаруживать, гармония полней в тишине. Пушкин шалил, хохотал, резвился, вспыхивал быстрее других, но все это была только видимость, искусственная замена радости, он будто сам себя убеждал, что может быть безоглядно весел.

Да, неспособность быть счастливым! Меня же он почитал Парисом, избранником богов и богинь. А между тем в нашем семействе не было большого достатка – титулу не на что опереться. Это – суровое обстоятельство. Оно обостряло в равной мере мое самолюбие и мою замкнутость.

Однако для Пушкина я был тем, кем он нарек меня позднее: «Ты, Горчаков, счастливец с первых дней».

Чужое счастье его не мучило, а восхищало – редкое свойство! Внешность его была незавидна, он знал, что дурен лицом, обезьянка, хотя в его подвижных чертах было свое очарование – живость, игра ума и чувствительность (последнюю он старался скрыть), глаза могли засверкать нежданно, в это мгновение он хорошел. Но он ощущал себя уродцем. А я казался ему красавцем – так я представлен в его стихах.

Был ли я действительно счастлив, так просто не скажешь, но «с первых дней» хотел, чтоб считали меня счастливцем.

Бог одарил меня чутьем, названным мною «чувством удачи» – оно подсказало мне, что судьба улыбчива к тем из нас, кого люди привыкли полагать ее баловнями. Не все они были награждены пушкинской щедростью – многих из них мои успехи совсем не радовали.

Что ж, зависть – это Баба Яга, не знающая ни исхода, ни выхода бурлящей в ней разрушительной силе. Зависть преследует и людей, и государства – второе опасней.