Против течения. Избранное

Над ними

курился пар дыханья, и клубились

дымы – сплетались, исчезали, тая, —

как ангелы витали. А под ними

она лежала мёртвая, одна.

Недвижная, нездешняя. И в лицах

темнела радость тайная, и лица

спокойны были ясные, но Бога

в них не было.

И холодочек счастья

по спинам полз распластанным зверьком:

«Не я! Не я!»

Мы мимо шли с женой

беременной. Тридцатую неделю

она носила плод – апрель безумье

еловый бор костёр безумье привкус

токайского безумье снег – и шубка

на предпоследней пуговице снизу

(на третьей сверху) не могла сомкнуться,

как ни старались, и, боясь простуды,

её живот неправильно-округлый

укутывали шалью шерстяной.

Дымы сплетались, исчезали, тая.

И пробивался сквозь толпу с ворчаньем

стальной старик (как видно, бывший сокол

из тех ещё – из песенных – времён,

к смертям привычный), – не пугаясь крови,

задумчиво бесстрастной палкой тронул

рябой асфальт, подёрнутый ледком:

«Не я! Не я!»

И колченогий, рыжий

щенок лизал солоноватый лёд

в прожилках крови – и загривок вздыбил,

неведомое чуя.

уже бежала девочка, ошейник

держа в руках, берет на лоб надвинув,

и по плечам её косичка билась,

как пойманная бабочка:

«Не я!»

И на жену взглянув, я тотчас понял,

что не люблю её и ненавижу

её за радость жадную в глазах,

которые блестели и кричали:

«Не я! Не я!»

Но испугавшись сразу,

что ненависть останется, что я

и вправду разлюблю её такую —

под локоть взял и прочь повёл, – стараясь

случайно не взглянуть в её глаза

и не увидеть вдруг, как жадно ноздри

вздуваются – и как дрожат и ловят

слабеющий пьянящий запах крови.

А вечером – она уже спала —

я подошёл, таясь, к её постели

и долго-долго, заслонив от света,

в её лицо покойное смотрел.

И по тому, как просветлела кожа,

как дрогнули ресницы, как вздохнула, —

я понял, что её душа вернулась

из тёмных странствий, где она блуждала,

от перекрёстка, где чернеет кровь.

И вновь и вновь я, содрогаясь, видел —

пьянеют ноздри и лицо смеётся:

«Не я! Не я!»

Убить её. Как просто!

Сомкнуть покрепче и надёжней пальцы,

и на лицо подушку, чтобы всхрипы

не вырывались. Как легко. Как просто.

Она лежала навзничь, запрокинув

лицо к стене, губами улыбаясь —

и горлышко синело. Как легко!

Ей умирать во сне не больно будет.