Под сенью платана. Если любовь покинула

И косточки наши укрепит и в целом оздоровит! Кстати, халва, конечно, «Коска»? Я ведь другой не ем! Только она – деликатная и замешена великолепно, а тахин* в ней самый что ни на есть первый сорт! Хотя сейчас и её вкус испортился – совсем не такой, как был раньше! Раньше-то всё в ручную делалось, а теперь машины вместо людей работают. Н-да, о чём это я? Ах, заговорилась я с вами совсем! Чай я сама заварю. Будет крепкий, красный, с душком. С таким халву есть – одно удовольствие.

Элиф сняла с перил балкона высохшее кухонное тряпьё и внезапно для своих подруг чинно удалилась в комнату, оставив их без неё решать, что им делать дальше: воспользоваться её приглашением и подняться к ней наверх, или же расположиться в тени любимого дерева, что растет прямо перед домом, и болтать там, но без неё и её фирменного чая.

А ведь они так привыкли все вместе чаёвничать в тени огромного платана, который, наверное, и Сулеймана видел, если доводилось тому проезжать по их улице, собираясь в очередной завоевательный поход.

Эх, жаль, что она теперь не может к ним спуститься. После холодной зимы, что случилась в этом году, коленки Элиф совсем вышли из строя. От резкой боли передвигаться стало невмоготу.

Элиф хотела было присесть в кресло, чтобы отдохнуть: путешествие от балкона на кухню и обратно, в комнату, немного утомило её. Но тут раздалась барабанная дробь в дверь её квартиры, а за ней залился звонкой трелью звонок в коридоре: ага, девочки пришли!

Тяжело поднявшись, сухонькая, скованная по рукам и ногам артрозом старушка, не отрывая ступней от пола, поплыла в сторону входной двери.

А ведь были времена, когда она ещё совсем молодая и порывистая, стремглав неслась вперёд, и подстраивала жизнь под свои желания. И её вовсе не смущало, что для этого порой нужно было взвалить на свои хрупкие плечи непомерный груз проблем – не только свой, но и тех людей, кто с готовностью им делился. И с этим тяжёлым скарбом упрямо двигалась вперед, наверх, по ступеням жизни. Может, и заболели колени от чрезмерной тяжести, захрустели, сопротивляясь, но она ещё не чувствовала их боли, не слышала пока их сыпучего треска.

К разумным доводам близких она не прислушивалась – жила сердцем. Что ж, похоже, теперь её сама жизнь останавливает, усмиряет дух, сковывая его панцирем артроза, таким же несгибаемым, как когда-то она сама…

Платан, росший с незапамятных времён во дворе дома её детства, всегда казался Элиф добрым великаном с большими руками-стволами.