Поезд. Бремя танцора

Сане достался чердак, «террористы» остались внизу. Маше он подстелил свою дублёнку, укутал сеном как куклу. Аня легла с одной стороны, он с другой. Они лежали, взявшись за руки над головой, и смотрели друг на друга в темноте.

– Аня, как ты живешь?

– Нормально. А ты?

– Странно, что мы встретились при таких обстоятельствах, знаешь, мне иногда вас не хватает с Машкой. Когда я прихожу в одинокую квартиру, уставший от друзей и дружеских вечеринок, я смотрю на нашу общую фотографию, помнишь, Машке было семь лет? Сентиментально, да?

– Нормально.

По крайней мере, искренне. Я вообще не знаю, что больнее – хранить в своей памяти – слова, сказанные, или слова недосказанные, – её голос был хриплым, она откашлялась.

– Искренность. Да, у нас было её так мало. Твой уход.

– Это было закономерно, Саша. Мне ведь тоже надоели твои измены. Думаешь, я не догадывалась? Я даже их знала, некоторых твоих женщин.

– Да? Прости.

– Я уже давно простила. Не знаю, простит ли Маша. Она очень замкнутая и необщительная.

И ничего про тебя не спрашивает. Как будто всё знает заранее. А когда я начинаю вспоминать, про себя, как у нас не сложилось, она подходит ко мне и просит «мама, я ведь тоже страдаю, ну, пожалуйста».

Саня закурил сигарету. Надо было что-то решать.

– Как думаешь, сможем ли мы убежать? Борис, а Вы что думаете?

– Я готов. Вопрос только, как быть с Машей. С ней мы далеко не уйдем. Да и охранников надо как-то обезвредить.

– Предлагаю поодиночке их оглушить.

– Не надо лишней крови.

– Борис, либо вы слушаете меня, либо убирайтесь ко всем чёртям. Аня, надо изобразить больную, я их начну просить о лекарствах, Борис, изображайте врача, как положено. Главное, их сюда заманить. Хорошо, свяжем их ремнем. Снимайте свой ремень, джинсы никуда не упадут. Аня, приготовь пока кляп из сена. Прошло полчаса, надеюсь, тетеньки уснули, надо все сделать тихо, без шума. Начали. Борис, быстренько, симптомы чего-нибудь.

– Давайте: резкая боль в животе, приступ аппендицита, к примеру.

Я попробую изобразить точечный массаж. Придется немного оголить живот, чуть позже, Аня, вздыхайте и стоните, вспомните, как Вы когда-то рожали, только сильнее, артистичнее.

– Ладно, Станиславский. Поехали. Без репетиции.

Аня начала корчиться и охать. Саня открыл вход на чердак и тихо крикнул:

– Эй, тут моей жене плохо.

– Чего кричишь-то, у нас тут не девять-один-один, – откликнулся Серега.