Неглубокие следы

– Вот дело человек говорит, – подхватил мысль Никита, – отравил нас город. Все выпендриваемся друг перед дружкой, величаемся! Вот у меня в Люляшово такая баня! Сам срубил! Вот такая!

Он развел свои крепкие ручищи в стороны, чтобы собравшиеся осознали масштаб постройки, затраты сил и немалую его хозяйственность.

– Решено, – хлопнул ладонью по столу Сева. – К тебе поедем. Париться!

– На этом сюрпризы не заканчиваются, – перебила его, осознавшая, что веселье выходит из под контроля, Маргасова.

Она, привстала с места.

Сделав вид, что с трудом что-то ищет в кармане, извлекла на всеобщее обозрение бывших коллег толстый ключ.

– Она действительно там? – трагично простонал Сева.

– Сейчас проверим.

Откинув язычок от замочной скважины руководительского сейфа, она вставила в нее ключ. Внутри хрипло брякнуло, стальной лист двери, скрипнув, ушел в сторону, и на обозрение их предстала на белой салфетке, как на пьедестале, непочатая бутылка водки. Но не простой водки. А той самой гадкой, горькой, сердитой без дозатора и рекламных наворотов, голограмм, плавающих перчиков и прочего мракобесия, русской водки.

– Не думал, что ее еще выпускают, – потрясенно произнес в бороду Никита.

– Эта старая! – сказала Маргасова. – Та самая, что мы не выпили с Нового Года.

– Одной маловато будет, – заметил Стас.

– Пацаны, не ссы, – страшно улыбнулся Глазов, – там в кладовке целый ящик.

– Это меняет дело, – одобрил Тимур.

И в самом деле, дело пошло быстрей. Вскоре все разомлели.

Вспомнились славные времена, как носили в обувных коробках взятки муниципалам, как бодались с бригадой Серого, как бодались с ментами, подмявшими бригаду Серого, как позже сменил и тех и других крутой Вартан. Как Сева подрался с налоговым инспектором, который был раза в два его больше, а Стас и Владислав Геннадьевич кинулись их разнимать.

Затем разговор зашел о настоящем. Карьеры, жены, дети, тачки, отдыхи на теплых иноземных берегах, игра на бирже, бизнес, скука.

– В конце концов, вся многообразная человеческая жизнь скатывается в скуку.

Уныние один и страшных человеческих грехов – так свойственно нашей природе, – проповедовал Глазов, но его особо никто не слушал.

Компания разбилась на группки по двое.

Застольное общение вошло в ту стадию, когда каждый хотел сказать о чем-то своем наболевшем, пускай и не сильно интересном собеседнику. Более того, реакция последнего на, по сути чужие, проблемы не интересовала говорящего более чем никак.