Неглубокие следы

Запах этого дома у каждого свой. Терпкий, горячий, кислый, влажный, пыльный, сухой, любой, разный, но каждому любимый, бесконечно родной.

Взлетали выше и выше, так высоко, что не хватало воздуха. Под ногами разделенные пространствами лесов и полей горели огни далеких городов, разделенных, отдалившихся и чужих. Чем выше поднимаешься – тем дальше расползаются, разбегаются в стороны крохи пробивающегося сквозь тучи искусственного, рукотворного, но теплого человеческого света.

В высоте на орбите черным – черно, нет того света, а звезды целят в спину.

Их свет холодный и мертвый. Он шел к нам миллиарды лет и угас, а то, что мы видим, фантом былого радостного и яростного, агонизирующего и страшного свечения.

Как стало возможным то, что за несколько лет они так отдалились. Когда они были рядом, им казалось, что один щелчок, одно движение их общей мысли вот-вот и перевернет весь мир. И это касалось не только увлеченности Владислава Геннадьевича молодой симпатичной женщиной.

Она была для него чем-то большим, она была другом. Они все были друзьями. В этом и заключалась та их всемогущая волшебная сила, что истаяла, как туман поутру, ушла безвозвратно.

Горечь накатила внезапно. Отстранившись, он мягко посмотрел на крупноватые черты ее лица. Зрелая красота Людмилы Николаевны, представшая так откровенно и расхристанно перед ним, была притягательна и желанна. Желание не только близости физической, но и желание дать почувствовать ей это желание, сделав этим ее счастливее.

Он и не думал, что еще способен на подобное.

Ему захотелось сделать ей подарок, порадовать чем-то простым. Исполнить каприз. Дать на память о себе что-то хорошее, пока они не вознесутся выше крыш домов и холодных гор, бесконечно отдалившись от этого вечера, печально-праздничного стола, этого балкона.

– Ой, – она посмотрела вниз.

Холодный снег таял вокруг ног, ледяной водой стекая в летние туфли, обутые по приходу для красоты и удобства.

Ладони их соприкоснулись.

За спиной раздался стук в окно и громкое улюлюканье, слышное через балконную дверь.

Раскрасневшаяся хмельная Людмила Николаевна, игриво замахала на них ладошкой, мол: «Отстаньте! Стыда у вас нет!»

Желавшие перекурить на свежем воздухе Никита и Сева затащили их обратно.

Последние сигареты докуривали возле ожидавших такси. Каждого отбывающего провожали, словно артиста в последний путь, криками и аплодисментами.